Император Пограничья 30 (СИ), стр. 42

Савельев принял все три бумаги, прочитал при боярах, поблагодарил за обстоятельность и на следующее утро прислал ответ. В нём он поблагодарил всех за активную общественную позицию и неравнодушие к делам державы, однако сообщил, что указ начнёт действовать в самарских землях с первого сентября. Комиссии выедут из Угрюма в августе, в помощь им выделят группу землемеров. Помещикам полагалась казённая компенсация по оценке Земельного приказа. Вольности в этой бумаге не упоминались вовсе, а для введения указа согласия Думы не требовалось.

Обжаловать дозволялось одно: казённую оценку земли. Порядок такого обжалования прилагался отдельным листом. Влас Кондратьевич отметил про себя, что спорить им разрешили ровно о том, что занимало их меньше всего. Ландграф по факту ни в чём не отказывал и не обещал. Он лишь исполнял, а решение принимал гораздо выше него.

Заодно выяснилось, что сотрудник Казённого приказа, приехавший вместе с ландграфом, погасил долг по жалованью всей самарской дружине.

Через несколько дней выяснилось, что всё это время Савельев разбирался не с боярскими правами, а с тем, откуда каждый род получал деньги.

Весовая контора принадлежала городу, но управлял ею Шихобалов и взимал плату с каждой подводы и каждого грузовика с зерном, привезённым на продажу. Право управлять конторой полагалось передавать по итогам торгов, однако договор, заключённый ещё при покойном деде Аничкова, десятками лет продлевали, ни разу их не проведя. Савельев признал последнее продление незаконным, расторг договор и назначил открытые конкурсные торги на осень.

Три зерновых склада Аристова оказались самовольными постройками на городской земле. Ни права собственности на участок, ни договора аренды у рода не было, и около ста лет он пользовался землёй бесплатно. Савельев вернул участок городу, а на склады и хранившееся в них зерно наложил арест до решения Земельного приказа.

Ознобишины с дедовых времён держали паромную переправу через Волгу, брали плату за перевоз и считали это право наследственным. Подтверждала его лишь недатированная выписка без подписи и печати; самой жалованной грамоты в городских книгах не оказалось. Савельев отменил привилегию и передал переправу городу.

Ландграф действовал не наугад: ещё до приезда он знал, какие городские доходы оказались в руках бояр, а за первую неделю проверил основания, на которых каждый род ими распоряжался.

Все три распоряжения исполнили в один день. К весовой конторе, складам и переправе одновременно отправили чиновников с солдатами. Вторые охраняли первых, а двое магов дежурили у складских ворот на случай сопротивления. Гвардейцы вообще ничего не делали, и именно это пугало сильнее всего, потому что все понимали, чьи они и зачем при ландграфе состоят. Обошлось без драки, без выломанных дверей и без единой громкой фразы.

Прочие бояре замолчали в тот же день, и челобитных больше не писали. Влас Кондратьевич подписал протянутую ему опись третьим и вышел на крыльцо управы. Внизу работала гавань: бандитских лодок в протоках не осталось: платить за них перестали, и речная вольница разошлась за неделю, не дожидаясь, пока с ней возьмутся разбираться всерьёз. Чужие буксиры под угрюмским флагом растаскивали баржи, простоявшие на рейде с весны, у обгорелых свай стучали топорами плотники, и посреди всего этого распоряжался человек, которого они у Шихобалова сочли безвредным лавочником.

Своё войско Максимилиан Платонович Киндяков разглядывал с кормовой надстройки головного судна, и смотреть было на что. Флот стоял в двенадцати километрах ниже Казани и растянулся по волжскому колену на добрых три километра: два теплохода, девять буксиров, четырнадцать барж под людей, артиллерию и груз, катера охранения. На баржах сидели без малого две с половиной тысячи человек: почти две тысячи солдат из трёх его городов, остальные — наёмники из рот, набранных в Нижнем, Пензе и Арзамасе на месяц с уговором о доле в добыче. При войске шли восемь полевых орудий, четыре миномёта, дюжина станковых пулемётов, девять боевых магов, из них два Магистра, а сверх того обоз, рассчитанный на сорок дней осады, с сухарями, крупой, фуражом, и лазаретом на полтораста коек.

Шанцевый инструмент в опись вписал кто-то из штабных, и лопат по ней выходило достаточно на каждого второго. Составлявший опись явно представлял себе войну длинной линией окопов, а не штурмом. Копать войску было пока негде: под баржами лежала Волга.

Внизу офицер одной из наёмных рот, здоровенный малый с перебитым носом, орал на своих за пулемётные ленты, брошенные на палубе под открытым небом. Орал он не зря: наёмная рота приходит со своим оружием, а покупает его подешевле, и пулемёты у неё стояли старые, под матерчатую ленту, каких в большинстве княжеских войск не держали уже лет двадцать пять. От дождя такая лента разбухает, патрон садится в ней косо и уходит в приёмник с перекосом, а пулемёт замолкает на первой же очереди.

Пахло смолой, потом и подгоревшей кашей, а над всем этим стоял ровный низкий гул, какой бывает только там, где разом работает много людей. Хозяйство это князь не первый год собирал по частям: суда брал с торгов, мастеров переманивал у соседей, горючее копил с прошлого лета, терпя за спиной насмешки над своим крохоборством. Теперь у него имелась армия, и шла она ровно туда, куда он указал.

К шестому июля управляющий Мокшанов ещё на ходу вывел в книжице итог: поход съел четверть годового дохода всех трёх городов. Почти треть этих денег ушла на одно горючее. Собирали эту сумму не один год: в княжестве не начинали новых строек и не прибавляли жалованья, и Игнатий напоминал об этом при всяком удобном случае. Наёмные роты были наняты всего на месяц, потому что зимовки под чужими стенами казна не выдержала бы, и выходило из этого одно: город следовало брать до осенней распутицы или не брать вовсе.

Князя обрадовала весть, догнавшая войско тремя днями ранее у Тетюшей. Пока армия шла вверх, казанский спор о престоле разрешился в обход наследников: город подмял под себя генерал, командовавший тамошним гарнизоном. Максимилиан Платонович прочёл донесение дважды и во второй раз усмехнулся. Драться с законными претендентами означало нажить на всю жизнь кровников в каждом знатном доме Поволжья, а свергать самозванца было делом чистым и даже похвальным: за него не вступится ни один государь Содружества, потому что он и вовсе не государь.

«Задача упростилась, — отписал он тогда в Угрюм по магофону. — Мне даже жаль, что не я это устроил».

Ответ пришёл к вечеру и был короче послания: подобное везение достаётся тем, кто заранее знает, чего хочет. Как это понимать, Максимилиан Платонович так и не решил.

Подкрепление пришло восьмого, за час до заката, на катере с баржей на буксире.

Киндяков стоял у сходни и по своему обыкновению считал. Люди сходили по одному, не толкаясь, с оружием и мешками; на всех были балаклавы с прорезями для глаз, скрывавшие лица. Он насчитал двадцать. Пересчитал, не поверив себе. Как так двадцать⁈ Князь оглядел реку до поворота, ожидая увидеть многочисленные суда, идущие следом за катером. Река была пуста, и на ней держались только чайки да плоскодонка перевозчика.

За высадкой наблюдали молча. С ближней баржи перегнулись через борт наёмники, на палубе теплохода замерли караульные, а один из них что-то сказал соседу вполголоса. Оба коротко хохотнули и тут же смолкли. Максимилиан Платонович услышал этот смешок отчётливее, чем плеск воды за бортом.

Выгрузка заняла больше времени, чем высадка, и занимались ею тоже сами приезжие. Ящики снимали с баржи лебёдкой по одному, и стрела под ними гнулась так, как гнулась бы под орудийным стволом. Ящиков было немного, места они занимали мало, а весили столько, что перевести их привычным счётом в подводы и лошадей не удавалось.

Кроме бойцов, на берег сошли двое. Первым был пожилой маг в опрятном дорожном костюме, с чемоданчиком в руке. Говорил он спокойным баритоном, и князь мысленно отнёс его к лекарям. Следом сошёл сам Великий князь Угрюмский, и никакой армии за ним не следовало.