"Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ), стр. 930

— Хотел бы я сам знать, — медленно проговорил я, не отводя взгляда от зверя. — Но, похоже, мой волк стал еще сильнее.

— Интересно — насколько, — подала голос Катя, отряхивая колени. — Выглядит так, будто вот-вот спалит всю усадьбу.

Я усмехнулся — способ проверить в голову пришел только один.

Я взял из свертка на верстаке самый большой кусок — тот, что когда-то был серединой клинка Разлучника — и положил на наковальню. Кресбулат глухо звякнул о железо. Я повернулся к Вулкану, присел на корточки и показал на осколок.

— Давай, дружок. Я знаю, ты можешь.

Зверь посмотрел на меня. Насмешливо — иначе и не скажешь. Бело-золотистые глаза прищурились, и если бы волк умел поднимать бровь, наверняка бы поднял — обе. Явно понял — если не слово, то саму мысль уж точно. Просто не видел особого смысла тратить новообретенную силу на какой-то там кусок металла.

— Давай, — повторил я и нахмурился. — Это нужно.

Вулкан фыркнул, обдав меня волной горячего воздуха. Но огрызаться не стал — подошел чуть ближе, чихнул, прочищая глотку, приоткрыл пасть и выдохнул.

Тонкая струйка пламени — почти белая, плотная, похожая скорее на раскаленный поток, чем на огонь, — ударила в осколок и разошлась в стороны языками пламени. Кресбулат порозовел почти мгновенно, будто был не легендарным металлом Древних, а обычной кузнечной заготовкой, и наковальня под ним тоже занялась краской. Над ней заструился дымок, горький и едкий, пахнущий разогретым железом. Я отступил на шаг, прикрывая лицо.

— Матерь милосердная, это чудо! — Профессор вскочил на ноги — легко, будто был моим ровесником. — С таким помощником вам не нужен никакой горн!

— Пожалуй, — согласился я. — Но без вас с Катей мне точно не обойтись. Так что займитесь чарами, Дмитрий Иванович — пора начинать. А ты, — я повернулся к сестре, — прикрой дверь в оружейню. Не хочу объяснять бабушке, что в усадьбе делает огнедышащий волк.

Катя посмотрела на Вулкана — тот лежал у наковальни, положив морду на лапы, и золотистые отблески мерцали на шкуре, как угли в догорающем костре. Покачала головой, но спорить не стала.

Воскресенский потер ладони и окинул взглядом кузню — горн, наковальню, верстак с осколками, огромного волка на полу — и в глазах за стеклами очков зажегся тот самый огонек, который я видел каждый раз, когда профессор сталкивался с чем-то, не укладывающимся в привычную теорию.

Другой бы испугался. Воскресенский — засучил рукава.

— Да уж, чудеса в Тайге явно закончатся нескоро, — проговорил он, разглядывая Вулкана сквозь рябящий воздух над наковальней. — Вы готовы, друг мой?

— Разумеется. — Я стащил рубаху через голову. — Возьму инструмент — и начнем.

— Ничего себе, — сказала Катя, глядя в окно. — Уже стемнело. А я и не заметила.

Я посмотрел туда же — и убедился, что сестра права. За мутным стеклом, заляпанным жирной копотью, уже наступила ночь. Не вечер, не сумерки — полноценная мартовская темнота, в которой угадывался только контур крыши господского дома.

Мы и вправду провозились куда дольше, чем казалось. Впрочем, вряд ли кто-то прежде пытался проделать подобную работу, да еще и столь необычным составом. Одаренный кузнец с первородным пламенем, профессор-чароплет, его ученица и тварь Тайги, наделенная аспектом, который не видел ни один ученый столичной магической Академии — поистине невозможная команда.

И все же мы справились.

То, что прежде было Разлучником — фамильным мечом рода Костровых — преобразилось. Я чувствовал магию — она никуда не делась, даже стала сильнее, будто впитала частицу первородного пламени из дыхания Вулкана, но теперь обрела совсем иную форму.

Не обоюдоострый клинок, созданный для быстрого и точного удара, а нечто грозное и могучее, хоть и не лишенное своеобразного изящества. Окованная кресбулатом рукоять длиной чуть ли не в Катин рост заканчивалась круглым стальным набалдашником — чтобы ладонь не соскользнула. А с другой стороны ее венчала боевая часть: ударный молоток — плоский, тяжелый — и чуть загнутое книзу четырехгранное острие. Клюв, способный пробить любой доспех, если хорошо размахнуться.

Я не смог бы отлить кресбулат в форму, и шлифовать его было нечем — так что поверхность металла осталась матовой, чуть неровной, с едва заметными следами от инструментов. Но это только добавляло молоту грозной силы: никакого лоска, никакого парадного блеска — это оружие было создано не для коллекции и не для парадов.

Оставалась одна маленькая деталь.

Я протянул руку над молотом и позволил первородному пламени коснуться металла. Кресбулат отозвался мгновенно: на плоском боку боевой части, задрожав, проступили руны. Древние угловатые символы — тот же алфавит, что украшал клинок Разлучника, что был высечен на груди Святогора и что змеился по рукам и шее дяди Олега, уходя под рубаху. Письмена эпохи, от которой остались только камни в Тайге, автоматоны и легенды — те самые, в которых профессор искал крупицы правды.

— Ого… — Воскресенский наклонился, разглядывая руны так близко, что чуть не уронил на молот очки. — И что же значат эти письмена?

— Крушитель. — Я с улыбкой провел кончиками пальцев по символам, и они засветились чуть ярче — мягким белым огнем. — Полагаю, новому оружию нужно новое имя.

Так назывался молот, которым Страж Тарон сражался в мире, совсем не похожем на этот.

— И оно ему подходит, — кивнул Воскресенский, выпрямляясь. — Весьма внушительное зрелище.

— Ну, даже не знаю. — Катя скрестила руки на груди, разглядывая наше творение с нескрываемым скепсисом. — Куда такая громадина? Разве что из Святогора орудовать.

— Волоту хватит и одной руки, чтобы управиться с Крушителем, — сказал я с улыбкой. — Мне, пожалуй, понадобятся обе.

— Поднять-то поднимешь, — хмыкнула Катя. — Но им попробуй-ка помахай!

Вместо ответа я протянул руку.

Молот дрогнул на наковальне — а потом сорвался с места и лег рукоятью мне в ладонь. И тут же вспыхнул. Сначала руны — бело-золотым огнем, ярким, живым, пульсирующим в такт ударам сердца. Потом вся боевая часть, от молотка до клюва, засветилась изнутри, и по рукояти побежали светящиеся нити, оплетая кресбулат и сталь. Вулкан первым сорвался с места — выскочил из кузни в оружейню, туда, где на дощатом полу лежали останки волота Годунова — и я прошел следом, пригнувшись под низкой притолокой.

Места здесь было побольше — в самый раз, чтобы немного размяться.

Плечо оттягивала тяжесть, но тяжесть приятная и честная — вес благородного металла. Не чрезмерный — а ровно такой, какой нужен, чтобы каждый удар нес в себе всю мощь тела и магии. То, с чем не справился бы обычный человек — но в самый раз для того, кем я когда-то был.

И кем собирался стать снова.

Я перехватил рукоять двумя руками, примерился — и повел молот по широкой дуге, разгоняя от бедра к плечу, вверх и вперед. Воздух загудел, и кресбулат прочертил в полумраке оружейни полукруг бело-золотого огня. Чары запели — неслышной тревожной нотой, от которой зазвенело все внутри, от груди до кончиков пальцев.

Обратный ход — снизу вверх, тяжелым маятником, набирающим скорость. Клюв рассек воздух в ладони от торса волота Годунова, и мертвый металл отозвался дрожью, будто почуял оружие, которое его когда-то убило. А я уже работал одной рукой — прокрутил рукоять в ладони, перехватил у набалдашника и повел горизонтально, на уровне пояса, вкладывая в движение не столько мышцы, сколько инерцию. И молот слушался — пожалуй, даже охотнее, чем когда был клинком по имени Разлучник.

То оружие ковали под чужую руку. Это — под мою.

Последнее движение. Я перехватил рукоять обеими руками, коротко замахнулся — и стукнул навершием в дощатый пол. Не сильно — но магия выплеснулась вместе с ударом, и от места, где сталь встретила дерево, кольцом разошлась волна бело-золотого огня. Она добежала до стен, лизнула сапоги Воскресенского, взобралась по ткани Катиного комбинезона — и угасла, не причинив вреда.