"Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ), стр. 929
Видимо, поэтому старики ее и облюбовали.
Бабушка сидела на лавке, закутанная в пуховый платок поверх платья. Грела руки о чашку и слушала, чуть наклонив голову, — внимательно, как слушают что-то по-настоящему интересное, а не из вежливости.
А Воскресенский говорил — негромко, но как всегда увлеченно. Жестикулировал одной рукой, а второй придерживал чашку, которая уже изрядно расплескалась ему на колени. Он уже успел расстегнуть ворот пальто, и шарф сполз на одну сторону — похоже, его сиятельству профессору стало жарко, хотя мартовское утро не баловало теплом.
— Ну ничего себе, — пробормотал я вполголоса, обернувшись к Кате. — Еще немного — и бабушка поедет поступать в Академию вместо тебя.
— Скорее уж замуж на старости лет. — Катя хмыкнула. — Смотри, как заслушалась — глаз не отводит.
Мы подошли поближе ближе.
— … и вы, дорогая моя Анна Федоровна, без сомнений, тоже правы, — тем временем продолжал Воскресенский. — Легенды не рождаются на пустом месте! И даже в самых простых и наивных детских сказках присутствует…
Договорить он не успел. Заметил нас — и бабушка тут же была забыта. Профессор вскочил с лавки, едва не опрокинув чашку, и шагнул навстречу с таким видом, будто ждал этого момента всю ночь.
Что, впрочем, наверняка именно так и было.
— Игорь Данилович! Доброе утро, доброе утро! — Воскресенский схватил мою ладонь и потряс с силой, которой позавидовал бы иной гридень. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Нас ждет совершенно необыкновенный день — я почти не спал от нетерпения!
— Доброе утро, профессор. — Я осторожно высвободил руку. — Вижу, вы уже нашли благодарного слушателя.
— Дмитрий Иванович — замечательный рассказчик. И готов уделить время бедной старушке, в отличие от собственных внуков. — Бабушка поднялась с лавки, поправила платок и чуть нахмурилась — но тут же заулыбалась и кивнула в сторону гридницы. — Да ладно, идите уж. Вижу же, что не терпится.
Уговаривать нас не пришлось, и через несколько мгновений я уже прошагал насквозь через оружейню, толкнул дверь, и лица тут же коснулся теплый воздух. Огонь в горне горел едва заметной искоркой, но никогда не гас полностью — даже в самые лютые морозы. Для троих в кузне было тесновато — верстаки, наковальня и стойки с заготовками оставляли посередине совсем немного места, и мне пришлось отступить к стене, освобождая дорогу.
Воскресенский осторожно опустил на верстак позвякивающий сверток. Приподнял промасленную ткань — и в полумраке кузни тускло блеснул кресбулат.
— Вот, — профессор бережно коснулся самого крупного осколка кончиками пальцев. — Сегодня ваш фамильный клинок возродится — уже в новом облике!
Я не ответил — уже потянулся Основой к контуру. Нащупал знакомое сплетение чар, которое уходило в подземелье господского дома, и добавил силы первородному пламени. Оно тут же проснулось — жадно, радостно, будто голодный зверь, которому наконец бросили кусок. Хлебнуло ману из жив-камня в алтаре и вспыхнуло, бросая на стены кузни неровные тени.
Со стороны, должно быть, выглядело так, будто огонь разгорелся сам собой — из ничего, без растопки и мехов.
Воскресенский поправил очки и уставился на горн.
— Неожиданно, — проговорил он, чуть понизив голос. — Кажется, вы становитесь еще сильнее, друг мой. Странно… Я никогда еще не видел такой магии. Чары совсем не сложные с точки зрения структуры, однако их потенциал… — Он помолчал, подбирая слова. — Как вы смогли добиться такой мощности?
Я усмехнулся себе под нос. При всех своих знаниях профессор не видел самой сути — качественно иного состояния энергии. Старик существовал в привычной системе счисления, которая позволяла оценить мощь обычного, базового аспекта. И действительно, с точки зрения голой теории первородное пламя включало в себя Огонь — но одновременно было и чем-то неизмеримо большим.
Как если бы человек, никогда не видевший моря, пытался измерить его глубину обычной линейкой — не годился сам инструмент.
— Даже не знаю. — Я пожал плечами, стараясь, чтобы улыбка не выглядела слишком уж довольной. — Возможно, дело в том, что Тайга близко — прямо за рекой.
— Боюсь, она уже куда ближе, друг мой, — чуть помрачнев, проговорил Воскресенский. — Судя по результатам измерений, которые предоставил Иван Арнольдович…
О том, какие именно бесценные данные предоставил профессору Борменталь, мы с Катей так и не узнали. Сзади раздалось тихое рычание — низкое, вибрирующее, от которого зазвенели инструменты на полках — а потом до боли знакомый аспект полыхнул так, что пламя в горне отозвалось, рванувшись навстречу незваному гостю.
Тайга оказалась не просто близко — она уже пришла в Гром-камень. В самом что ни на есть прямом смысле.
Вулкан стоял в дверях кузни. Заслонил проем целиком — от косяка до косяка. Огромный, но едва ли больше прежнего, хоть со штурма Елизаветино и минуло несколько недель — похоже, даже у могущества Тайги имелись свои пределы.
Но если размеры зверя почти не изменились, его магия выросла чуть ли не вдвое. Аспект горел под шкурой — невидимый, но ощутимый — и пульсировал в такт тяжелому дыханию, от которого воздух вокруг Вулкана плыл и дрожал. Из пасти и ноздрей тянулись струйки дыма, густые и чуть рыжеватые, а в глубине глаз плясало пламя — не отраженное, не отблеск от огня горна, а свое собственное, живое и горячее. Шерсть на загривке стояла дыбом, и кончики волосков тлели, будто кто-то провел по ним раскаленным железом.
Наверняка Вулкан прятался в утренних тенях, погасив свой огонь — иначе караульные заметили бы — а потом просочился мимо построек к кузне. Не знаю, какая сила привела его сюда и заставила дикого зверя подойти к жилью, но она управляла им и сейчас. Разум из глаз огневолка не исчез — все так же горел яркими искорками — но я не мог нащупать его, хоть и стоял в нескольких шагах. Сейчас зверем управляло что-то другое — куда более древнее и могучее, чем наша связь.
— Стой там! — Я шагнул вперед, прикрыв собой Катю и Воскресенского. — Не…
Договорить я не успел. Вулкан с низким рычанием бросился вперед — между мной и Катей, толкнув горячим боком так, что я едва устоял на ногах — и засунул морду в горн по самые плечи. Пламя взревело — грозно и радостно, будто встретило родственника, которого не видело целую вечность — и брызнуло из щелей между стенками и шкурой, выплескиваясь на пол искрами и ошметками углей.
Катя взвизгнула и отскочила к верстаку. Воскресенский покачнулся и сел прямо на пол, едва не приложившись затылком о наковальню. Я бросился к горну, но зверь оказался быстрее: вжал голову глубже, и пламя вокруг его шеи сменило цвет — из привычного рыжего стало белым, ослепительным. Таким ярким, что резало глаза.
— Ты чего⁈ — закричала Катя. — Сгоришь, дурак мохнатый!
Она — будто только что и не визжала от страха — схватила Вулкана за хвост и уперлась ногами в пол, пытаясь оттащить. Но сил не хватило — зверь дернулся, взбрыкнул, и сестру мотнуло в сторону. Я поймал ее за плечи и прижал к себе.
А потом пламя стихло.
Вулкан вытащил морду из горна и уже неторопливо развернулся к нам. Целый и невредимый — ни подпалины, ни ожога.
Но уже другой. Аспект, который горел под шкурой, изменился — не просто стал ярче, а перешел в иное качество. Привычный желтовато-алый оттенок исчез, и вместо него по телу зверя пробегали волны бело-золотого света, от которого тени в кузне метались по стенам, словно живые. Глаза сияли ровным белым огнем — тем самым, который я знал лучше, чем собственное имя.
Я потянулся Основой — осторожно, как трогаешь раскаленный металл, не зная, обожжет или нет. Но ошибки быть не могло — аспект сменился.
Первородное пламя. То самое, что горело в горне, в контуре, в моей Основе — теперь поселилось и в Вулкане. Приманило зверя в кузню через стены и километры Тайги, помогло проскользнуть мимо караульных, привело к горну — и огневолк принял его мощь, как принимают дар, от которого невозможно отказаться.
— Матерь милосердная… — Воскресенский, все еще сидя на полу, спустил очки на кончик носа и уставился на Вулкана. — Что это было?