"Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ), стр. 1027

Уж не знаю, где и как я оказался, но теперь энергия не наполняла меня, сжигая дотла, а просто грела — как камни очага, еще хранящие жар после того, как огонь погас, а угли почернели.

Наверное, так и выглядит смерть. Не темное небытие, которого так боятся люди, а мягкое и осторожное тепло мироздания. Последняя черта, за которой человек — и даже Страж — наконец освобождается от всех долгов. Больше не было ни Тайги, ни бесов, ни державных поручений. Ни крепостей, которые нужно оборонять, ни людей, которых нужно вести за собой. Ни страшного врага впереди.

Просто тепло — и ничего кроме.

Тело больше не болело — то ли в этом странном и уютном измерении боль в принципе отсутствовала как явление, то ли страдать было уже нечему. Последнее, что я помнил — как превращаюсь в чистую энергию, сливаясь со струящимися из них огненными нитями, и последний узел затянулся. А потом…

А что — потом? Я умер? Сгорел дотла, целиком превращаясь в первородное пламя? Или все-таки… не совсем?

Под спиной было что-то мягкое и прохладное — не камень, не кресбулат и не кости, которые усыпали мертвое поле у разрыва, а земля. Обычная, сырая, пахнущая прелой листвой и грибами. Пальцы — те самые, что минуту или вечность назад растворились в свете — зарылись в мох и сжались, захватив горсть.

Мох настоящий. И земля — настоящая. Таинственный свет понемногу уходил, и сквозь его сияние полосками проступали темные стволы. Не изуродованные Хаосом и гравитационными аномалиями, а самые обычные. Прямые, будто корабельные мачты — как и положено соснам. Где-то высоко надо мной едва слышно гудели кроны и скрипели от ветра могучие ветви, сквозь которые пробивались солнечные лучи.

— И долго ты так будешь валяться?

Знакомый голос прозвучал как-то странно — вдвое громче обычного, отражаясь от деревьев и убегая вдаль по лесу. Такой же хриплый, как и прежде, но теперь будто помолодевший, налившийся силой, и скорее похожий на треск костра или грохот камней, чем на карканье старой вороны.

Где бы мы ни были — это место явно пошло на пользу и Молчану.

Он сидел примерно в десятке шагов, подавшись вперед и опираясь на посох, кончик которого упирался вземлю. Когда глаза — ну, или что теперь у меня было вместо них? — привыкли, я сумел как следует рассмотреть и валун, на котором устроился старик, и лес вокруг.

Не Тайгу — самый обычный северный лес. Сосны, чуть дальше — березы вперемешку с елями, мох на камнях, папоротник, чуть тронутый желтизной. Все негромкое, невысокое — без исполинских стволов в три обхвата и темного потолка крон в полутора сотнях метров над землей.

Где-то далеко стучал дятел. Обычная птица обычного размера, а не хищная тварь с аспектом. С обычными птичьими делами.

Такой лес запросто мог вырасти… Да в общем везде — и где-нибудь к западу от Отрадного, и у Новгорода, и, пожалуй, даже под Москвой.

— Где… Матерь, где мы вообще находимся? — простонал я, приподнимаясь на локтях.

— А ты сам-то как думаешь?

Вокруг ответов явно не было. А вот вопросов у меня с каждым мгновением появлялось все больше. Если я и правда героически скончался, закрыв своим горящим телом брешь между Тайгой и Хаосом, значит…

Впрочем — нет, едва ли. То, что меня окружало, определенно мало напоминало загробный мир — в любом его представлении. Лес вокруг смотрелся слишком уж буднично для того света. И из необычного здесь был, пожалуй, только Крушитель.

Молот лежал в паре шагов от моей руки. Погасший, усталый, но как будто бы целый и невредимый. Я понятия не имел, хватит ли мне сейчас сил его поднять, однако по привычке потянулся, переваливаясь со спины на бок.

Спина у меня, похоже, есть… снова. И бок, и обе руки тоже — уже неплохо.

— Что такое? — Молчан заметил мое движение — и явно истолковал по-своему. — собираешься бить несчастного старика?

— Пока нет. Особенно если ты потрудишься объяснить, что вообще происходит. — Я чуть помедлил, но все-таки отодвинулся от молота. — Я умер?

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под этим словом. — Молчан пожал плечами. — И чего хочешь.

Я осторожно покосился вниз — на собственный живот. Броня из кресбулата исчезла, рубаха выглядела так, будто ее сначала расстреляли из картечницы, а потом швырнули в костер, но тело под ней выглядело вполне целым.

Ничего не болело — и, к счастью, не оттого, что у меня оторвали все, что вообще может болеть. Просто… просто все в порядке. Грудь вздымалась, послушно впуская и выпуская воздух, сердце билось под ребрами, и даже Основа… да, она тоже здесь — никуда не делась. Спит внутри, такая же могучая, как и прежде.

А может, и посильнее. Будто кто-то собрал меня заново — бережно, не торопясь. Явно позаботившись о том, чтобы все оказалось на своих местах. И даже не поленился добавить еще… чего-то. Могучего, но почти неуловимого и спрятанного так глубоко, что я пока не мог отыскать.

А может, и не хотел.

— Хватит умничать, старик. — Я прищурился. — Кто ты вообще такой?

— А ты разве еще не понял? — усмехнулся Молчан. — Подумай хорошенько.

Подумай… Да чего тут, в общем, думать?

Я уже и так знал. Пожалуй, еще задолго до того, как открыл глаза в этом странном месте — просто изо всех сил отказывался признать собственную догадку, которая даже сейчас казалась почти безумной.

Но ответ все это время лежал на поверхности.

В единственном глазу Молчана, обращенном на меня, больше не было прежнего сумасшедшего блеска. Осталась только сила — та, что во все времена и эпохи позволяла хитрому старцу менять реальность по своему усмотрению. Осталась мудрость, накопленная существом, чей возраст исчислялся не веками, а тысячелетиями, и кто пережил немыслимое число планет и цивилизаций.

А вот чего во взгляде не было — так это сочувствия. Как и прочих свойственных простым смертным слабостей. Ни тоски, ни сомнений, ни жалости… Ни способности любить или интересоваться хоть чем-то, кроме собственных экспериментов с мирозданием.

Другое время, другое лицо. Но за ним — то, что не спрячешь.

Уж точно не от меня.

— Отец…

Дятел замолчал. Основа дрогнула где-то в глубине и замерла — будто тоже прислушивалась. Свет, заливавший лес, стал чуть плотнее, и тени от берез на мгновение сдвинулись, словно даже деревья отступили на полшага.

— Когда-то ты называл меня и так, Тарон.

Старик поднялся с камня — легко, будто разом помолодев на Матерь знает сколько веков. Отполированный ладонями дорожный посох теперь был для него не опорой и уж точно не оружием, а просто палкой. Обноски, чуть ли не насквозь протертые ветвями елей и Таежным ветром, на мгновение полыхнули светом, и в фигуре, что возвышалась надо мной, вдруг проступила такая сила, что Основа на мгновение сжалась. Я почувствовал себя крохотным и незначительным — песчинкой, достойной лишь крупицы могущества своего создателя.

Даже просто стоять рядом с Отцом в полный рост, а не на коленях, сейчас казалось кощунством — так что поднимался на чистом упрямстве, которое все же оказалось сильнее благоговейного трепета.

Он, видимо, почувствовал, каково мне — и отступил на пару шагов и даже чуть сгорбился, будто снова превращаясь в знакомого мне старика. Серьезного, многомудрого, но все же почти обычного человека. У которого я был вправе спросить, что заблагорассудится.

И, возможно, даже получить ответы.

— Так значит… Ты все это время был рядом? — Я снова принялся рассматривать лохмотья — глаза даже сейчас отказывались верить тому, что видели. — Здесь, в этом мире?

— В каком-то смысле. Но если ты имел в виду, наблюдал ли я за тем, как ты сто раз едва не умер — то мой ответ — нет, Тарон. — Отец на мгновение смолк, подбирая слова — и только потом усмехнулся. — Так что не следует думать, что все это было очередным испытанием. И уж тем более не надо считать меня беспринципным старым садистом.

— Это не так уж просто, — проворчал я, складывая руки на груди. — Видимо, потому что ты и есть беспринципный старый садист.