Горький хлеб (СИ), стр. 5

— Он раздавит меня прямо сегодня? — уточнил Марк.

— Почему сегодня? — растерялся гость. — Я сообщу ему об этом завтра с утра. Ты сделал так, что лавка простаивает, а это недопустимо.

— Ну и зачем ты пришел? — удивился Марк. — Беги, докладывай.

— Я слышал, ты разумный человек, — огладил бороду прокуратор. — Пусть Мисаил откроет термополий, и мы забудем про этот разговор.

— Открывай все, что хочешь, — сказал Марк. — Я же сказал, что не могу этого запретить.

— И ты не станешь мешать, — прокуратор ткнул пальцем в грудь Марка. — Ты хорошо понял меня, пекарь?

А вот это уже плохо, подумал Марк. Десяток человек остановились и с интересом слушали разговор. Из окон свесились кумушки, предвкушая дальнейшее развитие событий. По мнению прохожих, залетный гусь позволил себе слишком много. Да и сам Марк думал точно так же. Если не отреагировать, авторитету конец.

— Ты забылся, — спокойно сказал пекарь. — Убери руку, вольноотпущенник, или я тебе ее сломаю. Бывший раб не будет прикасаться к римлянину! Я ни о чем не стану с тобой договариваться. Проваливай отсюда, дерьма кусок. Завтра жду тебя с извинениями.

— Ты еще пожалеешь об этом! — побагровел прокуратор. — Господин узнает о тебе.

Он повернулся и пошел по улице вниз, выражая спиной полнейшее негодование.

Фьюить! На свист Марка подбежали двое мальчишек, бросавших камни пращой. Две пары глаз смотрели с жадным нетерпением.

— Ты! — ткнул Марк в первого. — Идешь вон за тем нарядным. Узнаешь, где живет, получишь сытный обед.

— Ты! — ткнул он во второго. — Беги за мост Проба. Найдешь попину в доме с львиной башкой на фасаде. Там сидит некий Берт и пьет вино. Скажи, что его жду.

— А меня тамошние не побьют, старший? — опасливо спросил мальчишка.

— Не побьют, — усмехнулся Марк. — Скажи, что ты мой человек, с вестью пришел, они и отстанут. Если найдешь его сегодня, завтра придешь к Криспу и сожрешь столько, сколько в тебя влезет.

— Понял, старший! — сказал малец и побежал, с ловкостью молодого сайгака перепрыгивая вонючие лужи.

— Никомахи, — поморщился Марк. — Подумать только. Эти ведь и впрямь прихлопнут меня походя. Но и такого неуважения тоже спускать нельзя. Будем действовать больно, но аккуратно…

Пробуждение получилось скверным. Едва служанка открыла дверь квартиры, туда ворвался десяток варнаков, мигом приставивших ножи к шеям и самого Вирия Никомаха Феликса, и его жены, и дочерей. Их всех загнали в спальню.

— Тихо! — выдохнул в лицо Феликса страхолюдный варвар с соломенными волосами. — Кто завизжит, умрет. Кто будет вести себя смирно, останется жив. Моргни, если понял.

Прокуратор послушно моргнул.

— А теперь скажи своим курицам, что все в порядке, — губы варвара растянулись в жутковатой улыбке. — Мы поговорим, а потом уйдем. Их никто не тронет.

— Девочки, — дрожащим голосом произнес Феликс. — Не бойтесь. Эти люди возьмут деньги и уйдут. Они вас не тронут.

— Ты ошибся, — усмехнулся светловолосый, прижимая прокуратора к постели свинцовым взглядом матерого душегуба. — Мы тут ничего не возьмем. Мы пришли весть тебе передать.

— Говори, — прохрипел вольноотпущенник, чувствуя на шее острие ножа.

— Ты, дерьма кусок, уважаемого человека огорчил, — сказал варвар. — Сегодня на закате пойдешь в термополий и принесешь извинения. Если человек тебя простит, ты останешься жив. Если ему твои извинения не понравятся, умрешь. Если побежишь жаловаться хозяину или страже, то умрут все. Жена, дочери, слуги. Ты будешь смотреть на их муки и умрешь последним. Хорошо меня понял?

Варвар нажал кончиком ножа на шею, и на белоснежный хитон господина Никомаха Феликса потекла тонкая струйка крови. Прокуратор заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отодвинуться подальше от этого страшного человека. Жена, лежавшая рядом белее мела, охнула и закатила глаза.

— Я понял… понял… — просипел прокуратор. — Не пойду никуда. Извинюсь…

— Вот и славно, — варвар спрятал нож под одежду и потрепал по щеке старшую дочь, оцепеневшую от ужаса. — А ты милашка. Если твой отец окажется глуп, мы с тобой еще увидимся. Сходи в термы, я люблю, когда девка подмыта.

Варнаки ушли, и служанка сползла по стене, негромко подвывая. Зарыдали дочери, а жена, что пришла в себя, посмотрела на мужа мертвым взглядом.

— Феликс, — прошептала она белыми губами. — Что ты натворил?

— Он же сказал, — поморщился прокуратор, с омерзением разглядывая перепачканную в крови руку. — Я ошибся, милая. Я сильно ошибся. Но я непременно все исправлю. Что-то странное происходит в Субуре, раз имя Никомахов уже никого не пугает.

Глава 3

Архидьякон Целестин задумчиво смотрел на мешочки меди, которую принес Марк, и скорбно поджимал губы. Пять солидов — это целое ведро нуммиев. И уж, конечно, он предпочел бы увидеть вместо него пять золотых монеток размером с ноготь. Но Марк смотрел на него с такой надеждой и мольбой, что святой отец только горестно вздохнул и махнул рукой.

— Отнеси отцу казначею, скажи, что я дозволяю принять.

— Век буду бога молить, господин, — обрадовался Марк. — Я же в Субуре торгую. Откуда там золото возьмется?

— Только за премудрость твою! — погрозил пальцем Целестин. — За умножение в столбик и за дебет с кредитом. Ты мне признайся, откуда познал такое?

— Грек из Александрии научил, святой отец, — понурился Марк. — Когда люди епископа Феофила нечестивый Серапеум разгромили, он сбежал оттуда. Я ему хлеба дал, а он мне знания.

— Да, — поморщился архидьякон. — Много мудрости при старом императоре Феодосии погибло. Непоколебим в вере был покойный государь. Всю эллинскую философию бесовским искушением считал. А в Серапеуме самые упорные язычники укрылись.

— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).

— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.

— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.

— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.

— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.

— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.

— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…

— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!

— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?

— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?

— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…

— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.