Император Пограничья 28 (СИ), стр. 18
Анастасия сбежала с крыльца простоволосая, в наспех накинутой на плечи шали. Русоволосая, статная, красотой и характером она пошла в мать, не в отца. Щеки её горели на утренней прохладе, а дыхание вылетало паром.
— Батюшка сказал, ты к князю едешь, — проговорила она вполголоса, комкая край шали. — Владислав… а как бы он про нас не прознал. Вдруг тебе от этого беды будут.
— Князь справедлив, — Владислав взял её озябшие руки в свои. — А тебя я не брошу и выход найду из любой беды. Ступай в дом, замёрзнешь.
Она постояла ещё мгновение, вглядываясь ему в лицо, будто искала там что-то, потом кивнула и ушла, не оглядываясь.
Мотор заворчал басовито, обещая комфортную поездку, но на душе у Владислава скребли кошки.
Рабочий день ландграфини Шукаловской начинался в восемь, и в семь сорок пять Евдокия Семёновна уже поднималась по лестнице правого крыла здания купеческого собрания. Лучшего помещения в городе, где отродясь не сидел князь, для неё не нашлось.
Но ей это место нравилось. Высокие окна выходили на площадь, за крышами у реки дымили трубы стекольных заводов Мальцовых, и весь Гусь-Мальцевский лежал перед этими окнами как разложенный по столу квартальный отчет.
Под потолком кабинета висела люстра местного хрусталя, гордость города и единственная роскошь, от которой ландграфине не удалось отказаться. Люстра приросла к потолку раньше, чем она сама — к должности.
Остальное убранство было аскетичным и казенным. Стол под зелёным сукном, шкафы с толстыми папками отчетов и справок, арифмометр.
А на отдельном столике — конторские счёты. Их Евдокия Семёновна использовала всякий раз, когда голова уставала от цифр и результаты выходили слишком удобные.
Пока пальцы гоняли туда-сюда отшлифованные костяшки, её мозг отдыхал, как у других за чаепитием или на загородном пикнике.
Сама она была под стать кабинету. Тёмное строгое платье, безупречная выправка, из украшений цепочка на шее и одно тонкое вдовье кольцо.
Секретарша Зинаида ждала с корреспонденцией. Поздоровалась коротко, зная, что начальница церемоний не любит.
— Что там?
— По делу только эти, — Зинаида с ловкостью картрочного шулера отделила тонкую пачку. — Остальное приглашения-с. Банкет гильдии стекольщиков, фуршет у Морозовых, открытие пассажа, юбилей торгового дома… все «покорнейше просят почтить присутствием».
— Приглашения в мусор. Я, кажется, просила этим меня не занимать.
— Так ведь шлют-с.
Взгляд ландграфини упал на угол кабинета. Там, одна на другой, стояли коробки перевязанные лентами. На верхней вензель ювелирного дома, из-под крышки нижней торчала солома и глядел крутой бок хрустальной вазы. Дарить хрусталь в городе хрусталя здешние купцы считали остроумным.
— Это что? Тоже шлют-с?
— Прислали-с, ещё с вечера. Подарки, образцы пробные… — Зинаида вздохнула. — Да, вот ещё: ювелирный дом Свиридова просит вас стать лицом новой линии украшений. Говорят что вы «образец стиля». А купец Селиванов интересовался, нет ли нужды в ремонте ландграфского автопарка. Бесплатно готовы, «в свете общественной нагрузки».
Евдокия Семёновна выслушала это, не переменившись в лице.
— Коробки — назад отправителям, все до одной, с письменным подтверждением о доставке. Свиридову и Селиванову отказать без объяснений. И, Зинаида, на сегодня отмени все встречи. Буду работать с бумагами, а после уезжаю во Владимир, к Великому князю.
— Слушаюсь.
Зинаида собрала бумаги и вышла Ландграфиня взяла тоненькую стопку, которую «по делу», и взялась за верхнее письмо.
«Нижайше просим вас почтить присутствием…»
В мусорку.
В приемную Владимирского дворца я вышел сам, лично встретить своих назначенцев. Дворец за последние годы изменился, ушла из него мрачность безумца Веретинского и отчаянная показная роскошь временщика Сабурова.
Но характер остался. В мягких коврах, в которых утопала нога докладчиков и просителей. В тяжелой старинной мебели, словно отражающей незыблемость власти Владимирских князей.
Менять всё это я посчитал дорогим и непрактичным. Убрав из интерьеров наносное и оставив исконное. Сейчас это даже было на пользу. Новички могли чувствовать ту самую крепость власти и чувствовать себя её частью.
Но, похоже, не чувствовали.
Ковалёв стоял посреди зала напряженно, как на плацу. Грузный, тяжелокостный, обветренное лицо со сломанным когда-то носом, седеющий ёжик. Взглядом он по уставу ел стену перед собой.
Майор Ковалёв, армейская кость, из простолюдинов. Когда я чистил армию от казнокрадов, он был одним из шести офицеров, что пошли мне помогать. Лично арестовал собственного полковника — тот годами кормился с ремонта укреплений, которые чинил только на бумаге.
Я тогда поставил майора командовать той же пограничной крепостью, которую он очистил, и не прогадал: стены Ковалёв достроил на возвращённые деньги, деморализованный гарнизон перетряхнул, службу отладил.
А когда ему закинули удочку насчёт мятежа, майор привёз мне их замыслы раньше, чем заговорщики успели их осуществить.
За то и получил титул ландграфа и Покров в управление. При князе Трубецком, у которого от власти остались титул да печать, нужен был хозяин с чистыми руками и твердым характером.
Владислав Юшков вытянулся у окна, поглядывая на улицу. Самый молодой из троих. В военном мундире с безупречной выправкой.
Этот пришёл ко мне сам, из смоленских бояр, с орденом за оборону Смоленского Бастиона на груди и с обидой на смоленские порядки в душе. По его словам, интриги ценились выше военного дела, а он хотел воевать, а не кланяться по кабинетам.
Просился начать с низов, и я отдал его Грановскому на проверку. В битве с ярославско-костромской армией, когда туркменская конница коалиции прорвалась к нашим батареям, Юшков принял команду вместо раненого офицера, перевёл орудия на осколочные и сам встал в рукопашную.
Плечо ему потом заштопали, а Грановский, скупой на похвалу до скряжничества, написал представление наградное в два листа. После Юшков получил под свое командование сводный отряд, батарею да пехотную роту, на замирение глухого округа на стыке костромских и ярославских земель.
После падения прежнего князя расплодились дезертиры, ставшие простыми разбойниками. Тот справился, и справился без лишней крови, воюя умом, а не лихостью.
Суздаль в управление он получил ровно за это: при Тюфякине, который боится собственной тени, нужен был воин с холодной головой и горячим сердцем. Вот только лицо у воина, не бледневшего под вражескими пулями, сейчас было светлее белоснежного воротничка мундира.
Евдокия Семёновна Шукаловская сидела на краю кресла с идеально прямой спиной и держала перед собой папку с бумагами, как пехотинец держит щит.
Рязанская боярыня, восемь лет вдовствовала. Мужа загрызли Бездушные, а наследство следом пыталась отгрызть собственная родня. Ко мне она пришла сама и предложила сделку без слёз и просьб: управленческая хватка в обмен на защиту рода.
Сделка вышла из лучших в моей практике. В Казённом приказе Евдокия Семёновна выстроила единые закупки для всех ведомств и убила схему, при которой каждый приказ закупался сам и сам же пилил откаты.
Вместе с Белозёровым перевела казначейства присоединённых земель на единый учёт, и теперь любое расхождение прихода с расходом видно из Угрюма в тот же день.
Когда мы разгромили похоронную мафию, именно она подняла на её месте городскую службу с открытыми твёрдыми ценами. Гусь-Мальцевский я отдал ей с умыслом. Этот город не завоёвывали, он вошёл под мою руку за выгоду, и держать его можно только выгодой. Мальцовским купцам нужен не меч над головой, а точный расчет. А лучше Евдокии Семёновны на моих землях не считает никто.
Трое моих лучших назначенцев смотрели на меня как на трибунал.
А ведь я читал их отчёты. У Ковалёва всё безупречно. У Юшкова в Суздале тихо, дороги чинятся, жалоб во Владимир не поступало ни одной. У Шукаловской казённые закупки Гусь-Мальцевского шли прозрачнее, чем в самом Угрюме, — я специально сверял.