Император Пограничья 28 (СИ), стр. 17

— Стало быть, либо купленный дурак, либо подстава, — подытожил Коршунов.

— Либо то, либо другое. Свечина мы возьмём, но тихо и аккуратно. Открыто хватать его сейчас — только спугнуть нанимателю. А этого от нас и ждут. Так что копай, но без шума. Ищи, в чьём окружении всплывёт теперь Пётр. Приятели, доверенные люди, кто угодно. Надо понять, кто его хочет использовать, и чем раньше, тем легче будет всё это пресечь.

— Ох, чую, попортит он нам крови, если вовремя не вычислим, — поморщился Коршунов.

Прокол случился не в его зоне ответственности, но любую угрозу безопасник воспринимал как личную заботу.

— Ситуация неприятная, но не смертельная. Борьбу за Белгород она осложнит, а раскладов не меняет. У них теперь есть знамя, но единства нет, — я встал из-за стола. — За всеми, кто может выставиться на выборы, смотреть внимательно. Дашков, Клейнмихель, Свечин, кто ещё вылезет. И главное — Пётр. Найди мне, где он всплывёт, раньше, чем его предъявят публично. Пётр всплывёт там, где сидит настоящий заказчик.

— Понял, Прохор Игнатич, — Коршунов забрал папку со стола. — А княгине?..

— Княгине скажу сам. На её детей подняли руку, старший пропал — такого от матери не утаить, да я и не стану, — я поднялся. — Отправлю её первым же бортом в Белгород, к младшим. Место матери сейчас рядом с ними. Софиты подождут.

Весь завтрашний день Светлане расписали по минутам: встречи, нужные разговоры, интервью. Теперь всё это отложится, и к лучшему. Испуганной жертвой её после такого никто не назовёт: княжество увидит мать, что бросила дела и метнулась к детям, а это стоит вернее десятка отрепетированных ответов.

А мне, прежде чем двинуться следом, предстояло завернуть во Владимир.

Галиев поднял машину в чёрное небо над Смоленском и положил её на курс. Когда-то вертолёт в моей жизни означал чрезвычайное происшествие. Теперь, с ростом владений, он стал обычным средством передвижения.

Во Владимире меня ждала встреча, которую на фоне белгородских страстей легко было счесть рядовой и отложить до спокойных времён. Три ландграфа с недавно присоединённых земель, плановый смотр новых назначенцев. Только откладывать такие встречи — самый верный способ спокойных времён никогда не дождаться.

Земли мало присоединить. На них надо укрепиться, врасти корнями, иначе первая же буря выдернет всё, что посажено наспех. А тишина и спокойствие, чаще всего оказываются предвестьем урагана, который попросту не разглядели вовремя.

Первым порывом было развернуть вертолёт на Белгород и разбираться по горячим следам. Порыв я придавил. Дела во Владимире ждать не могли, а к пленным и к разорённому Ракитному я всё равно попадал только глубокой ночью, разницы в несколько часов они не стоили. Дети под усиленной охраной, Светлана уже летела к ним. Сначала встреча с ландграфами, а потом — прямиком в Белгород, без ночёвок.

Под винтами уплывала назад спящая страна, и я закрыл глаза, решив в пути поспать и признав для себя это сейчас самым полезным делом.

Баню в тихом покровском переулке знали немногие, и хозяин её этим дорожил. Вывески над воротами не водилось отродясь. Сруб стоял крепкий, светлый, поверх старого дедовского фундамента, парная была отделана липой, и жар в ней держался ровный, сухой. В предбаннике стоял широкий дубовый стол, глубокие кресла, стопка простыней и войлочных шапок. Ни позолоты, ни рогатых голов или дурацких картин по стенам, зато идеальный пар, и ледяное пиво.

Стол хозяин накрыл не спрашивая: осетровый балык, раки горкой, солёные огурчики, отварная телятина под хреном, запотевший графинчик.

Эту компанию он знал двадцать лет, ещё с тех пор, когда три молодых лейтенанта наскребали на поход сюда вскладчину, а из закуски брали только вяленого леща на троих.

Парились по науке, как привыкли за столько-то лет. Поддавал пар сам Еремей Гордеевич. Размеренно, скупо, выплёскивая ковш точно на середину каменки, меряя температуру не градусником, а чутьем.

Багров хлестал веником азартно, с оттяжкой, как делал вообще всё в жизни. Стрежнев парился основательно, кряхтя, сидел, пока тело и физиономия не станут цвета томата. Пересиживая в парной всех менее терпеливых, что давно уже кидались к ледяной купели, чтобы остудить распаренное тело.

Тела у всех троих были из тех, что напоказ не выставляют. У Ковалёва под лопаткой краснел рубец от осколка, у Багрова через бедро тянулся старый рваный шрам, у Стрежнева на боку белело пятно давнего ожога.

По этим отметинам можно было изучать историю локальных конфликтов за последние десятилетия.

Попарились всласть, а вот после разговор не пошёл.

Говорили, конечно. Про рыбалку. Про то, что зима, судя по рябине, будет ранняя. Только тосты выходили короче обычного, Багров дважды начинал про дела своей дружины и оба раза сворачивал на ту же рыбалку, а Стрежнев больше подливал, чем говорил.

Ковалёв слушал это, а после спросил прямо, как водится у друзей:

— Вы чего смурные, мужики?

Багров со стуком поставил кружку.

— А того, Еремей, что непонятно теперь, — резко сказал он. — Наш ты человек, армейский, либо княжеский?

— Перебрал ты, Тимофей, — осадил его Стрежнев. — Окстись.

Он помолчал, повертел кружку в широких ладонях и добавил сам, мягче, и оттого вышло только тяжелее:

— Ты не серчай, Еремей. Раньше мы с тобой ровня были. А теперь нет. Ты человек государственный, мы — служилые. Своими горестями тебе карьеру портить не хотим. Мало ли как твой князь на это посмотрит. Мы тебе добра желаем.

— О каких горестях речь, Аркадий?

— А то ты сам не знаешь, — Стрежнев поднялся и потянулся за простынёй. — Пойду ещё разок зайду напоследок. Хороший нынче пар.

Разошлись раньше обычного, так толком и не поговорив, впервые за двадцать лет.

Ковалёв остался в предбаннике один. Беды старых товарищей он знал и без их слов. Друзья смолчали не от недоверия, а потому что считали его частью машины, которая переломала их судьбу. Чужим.

Он сам налил себе из графинчика. Выпил, закусил соленым рыжиком.

Назавтра его ждали во Владимире, у Великого князя.

«Бедному собраться, только подпоясаться», шутила в детстве его мама, и сейчас, собираясь в дорогу Владислав Юшков улыбнулся, вспоминая её слова.

Вызов из Владимира пришёл накануне коротким официальным письмом. В положенный час он сложил бумаги в дорожный саквояж и пошел одеваться.

Князь Тюфякин явился, когда саквояж уже стоял у дверей. Яков Никонорович был по-домашнему, в сюртуке поверх домашнего халата. Одевался, видно, второпях, как услышал про отъезд. Мятое со сна лицо выражало вселенскую тревогу.

— Владислав Евсеич, голубчик, — начал князь от порога, — а зачем, спрашивается, вызывают? Просто так, среди недели? Может, прознали чего? Может, недовольны чем? Али жаловался кто, а мы и не ведаем?

— Плановая встреча, Яков Никонорович. Дела в княжестве в порядке: недоимок нет, дороги чинятся, жалоб на нас во Владимир не поступало. Бояться нечего.

— Оно конечно, оно так… — Тюфякин потоптался, вздохнул и понизил голос до заговорщицкого: — А может, мёда с собой возьмёте бочонок. Али груздочков солёных? Мелочь, а приятно. К столу-то. Оно, глядишь, и помягче примут.

— Груздочков не надо, — терпеливо сказал Владислав. — Обычная рабочая встреча.

Князь покивал, повздыхал и удалился не убеждённым.

Служебный «Муромец», тёмно-зелёный, с суздальским гербом на дверце, ждал у крыльца. В княжествах «встречали по одежке», а автомобиль считали чуть ли не главным мерилом статуса. Вот Великокняжеская власть и расщедрилась для своих ландграфов на служебный транспорт.

Идея сработала во всех отношениях. Могучий «Муромец» легко мог добраться до любого медвежьего угла и в то же время стал предметом восторга и зависти всей местной знати, каждым бликом на своем полированном борту укрепляя вертикаль власти.

Водителя Владислав отпустил ещё с вечера. Водить «Муромец» ему было в удовольствие, а пассажиром в таком дальнем пути ехать скучно. Вождение же отвлекало от мрачных мыслей. Он уже взялся за дверцу, когда его окликнули.