Император Пограничья 28 (СИ), стр. 19

По бумагам эти трое могли рассчитывать если не на орден, то на премию. По лицам выходило, что каждый вёз сюда если не прошение об отставке, то камень за пазухой.

Значит, разговор по протоколу не годился. Протокол они отрепетировали, это по глазам видно, а мне нужны были не рапорты.

— А ведь вы, должно быть, обед пропустили, — сказал я вместо приветственной речи. — Прошу к столу. Не дело решать судьбы государства на пустой желудок

Стол накрыли в малой гостиной, на четыре персоны, без парада, но изысканный. Паюсная икра на колотом льду, заливное из судака, следом стерляжья уха с расстегаями, за ней рябчики в сметане с брусникой, кулебяка с грибами и капустой. Не светский приём, а почти домашнее, но присущее статусу застолье.

Первую перемену ели молча. На второй гостей стало отпускать.

— Уха добрая, — Ковалёв отодвинул пустую тарелку. — Давно такой не пробовал, хотя признаться, порыбачить люблю.

— Здешняя река балует, — согласился я и повернул разговор на дороги, на раннюю, судя по рябине, зиму, на суздальские грузди, которым, говорят, нет равных от Мурома до Ярославля.

Юшков при слове «грузди» неожиданно закашлялся в кулак. Шукаловская впервые за вечер улыбнулась. Коротко, самыми уголками губ, но улыбнулась. Разговор пошёл ровнее, скованность сползала с гостей вместе с каждой съеденной ложкой, и я не торопил. То, что они привезли, должно было выйти само.

Ковалёв не выдержал первым, сразу после кулебяки.

— Ваше Высочество, дозвольте о деле…

— Отобедаем, а потом и поговорим, — остановил я. — Дело не убежит, а вот кулебяка остынуть может.

На этом улыбнулись уже все.

В каминной с тяжелыми кожаными креслами было натоплено и уютно. Огонь потрескивал живо, словно в походном костре.

Тут я раньше почти не бывал, и сейчас сам с интересом разглядывал на стенах старые, местами выцветшие гобелены с изображением пиров и охот.

Мужчинам подали коньяк, Шустовский, присланный лично Шустовым, что отличало его от напитков, которые продавались даже в лучших магазинах. Евдокии Семёновне вишнёвый ликёр, к ним пломбир в серебряной вазочке.

Тепло и огонь сделали то, чего не сделал бы ни один приказ. Гости уселись глубже, плечи расслабились. И первым, отставив рюмку, заговорил Ковалёв. Фразы ложились тяжело, словно он в холодную воду шагнул.

— Может, ты, князь, меня за слова мои и покараешь, — сказал он, и «ты» выскочило у него солдатское, из тех времён, когда чины остаются в предбаннике. — Но молчать не могу. Непорядочно это. И к себе, и к людям, дружбой с которыми я дорожу не менее, чем княжеским доверием.

— Говори, Еремей Гордеевич.

— Стрельцами ты занимаешься крепко. Единая сила, лучшее снабжение, с Бездушными бьются — любо-дорого на них посмотреть. А прежние армии забыты, — он выложил это без обиды, как данность. — Княжеские дружины, в которые владетели годами деньги вкладывали и которыми гордились, нынче никому не нужны. Последнюю войну воевала армия Угрюма и Владимира, она и осталась в чести. А старым дружинам что осталось? На стенах стоять да улицы регулировать. От безделья солдат уже бордюры перекрашивать ставят да плацы мести. Скоро, помяни моё слово, траву красить начнут. А незанятый и неуставший солдат — солдат плохой, князь. Хуже того — опасный. Силы у него много, девать некуда.

Он помолчал, видя что я не ругаюсь и не перебиваю, и продолжил увереннее, выкладывая глубокое, душевное.

— А офицерам куда? Кто помоложе да побойчее, те в Стрельцы ушли. Так Стрельцы не резиновые, всех не возьмут. Прочие либо на пенсию уходят, либо спиваются потихоньку. Армия киснет, а сказать тебе об этом всякий боится.

Он перевёл дух и добавил.

— Мне давеча старые товарищи прямо в глаза сказали: непонятно, мол, теперь — наш ты человек, армейский, либо княжеский. Так вот я вам, — поправился он, снова переходя на устав, — как на духу: я и ваш, и их. Потому и говорю.

В каминной стало тихо, только огонь потрескивал. Юшков смотрел на Ковалёва во все глаза, Шукаловская — задумчиво в свою рюмку.

А я слушал и про себя признавал правоту его слов. Кругом прав. Я строил Стрельцов как щит от Бездушных, вложил в этот щит силы и золото, и не заметил, как ржавеет меч.

Дружины присоединённых княжеств повисли на казне мёртвым грузом. Распустить нельзя, применить негде. Тысячи обученных мужчин с оружием, которым никто не удосужился объяснить, зачем они теперь нужны. Такое без последствий не проходит.

— За всем не уследишь, — сказал я вслух, разведя руками. — Стрельцы были задачей первой важности, от тварей людей надо защитить, и ты это не хуже меня понимаешь. Но армию бросать негоже, тут ты прав целиком. — Я подался вперёд. — Сделаем так. Садись со своими приятелями и готовьте мне ваше видение: какой должна быть единая современная армия. Не жалобу, не челобитную — видение. Что оставить, что убрать, чем людей занять.

— Комитет, стало быть, учредим? — осторожно спросил Ковалёв.

— Никаких комитетов, а то всё скатится в говорильню. Через недельку приезжай ко мне с этими размышлениями, сядем и обсудим. А после подумаем, что из этого можно сделать.

Ковалёв набычился, помолчал задумчиво.

— Боязно, Ваше Высочество. Я цифр по другим княжествам не знаю, штатов не знаю. Вдруг не потяну.

— Цифры дело наживное: запросишь, я распоряжусь, чтобы дали тебе любые. А вот неравнодушие ни за какие деньги не купишь. Человек за дело болеющий, перевесит десять канцелярий.

— И Багрова со Стрежневым, значит… можно привлечь? — он спросил это почти недоверчиво.

— Нужно.

Что-то в Ковалёве со скрипом разжалось. Он кивнул — медленно, основательно

Следом, дождавшись паузы, заговорила Шукаловская, и голос у неё был ровный до звона, словно ждала этого момента.

— Раз пошёл такой разговор, Ваше Высочество, скажу и я. Гусевские купцы замучили меня подношениями. До того дошло, что я готова просить об отставке, — она открыла свою папку и выложила на столик передо мной несколько листов, исписанных убористым канцелярским почерком. — Здесь реестр: всё, что присылали, с первого дня в должности, и всё, что возвращено, по описи. Беда не в коробках, коробки я отсылаю. Беда в том, что несут их у всего города на виду, а возвращаю я их без свидетелей. По лавкам уже шепчутся, кем я куплена: кто говорит — Морозовыми, кто — Свиридовым. Сами же носят и сами же считают, кто больше дал и кому какая преференция вышла. Если у вас, Ваше Высочество, есть на мой счёт хоть тень сомнения — я подам в отставку нынче же.

— Реестр оставьте, — сказал я. — Интересно будет почитать, чем Гусь-Мальцевский богат.

И тут вскочил Юшков.

— Ваше Высочество, тогда уж и я! — выпалил он и стал ещё бледнее давешнего. — Прошу отставки. По причинам… личного характера.

— Однако, — я откинулся в кресле и оглядел всех троих с усмешкой. — Сбежать хотите. Один на один меня с проблемами оставить. А княжествами кто управлять станет? Мне не разорваться. Садись, Владислав Евсеевич, и выкладывай, что у тебя за причины такие.

Юшков сел, сдвинувшись на самый край кресла.

— У меня… — он собрался и пошёл, как в атаку: — У меня роман с княжной Анастасией Тюфякиной, Ваше Высочество. Дело идёт к свадьбе. И всякий, кто об этом узнает, подумает одно. Ландграф женится на дочери князя из шкурных соображений, под себя династию строит. Я такой тени на вашу службу класть не хочу. Потому прошу об отставке.

— А сам-то как думаешь, — спросил я, не спеша, — выйдешь в отставку — Тюфякин за тебя дочь отдаст?

Юшков открыл рот. А после стал размышлять честно, вслух.

— Не отдаст, Ваше Высочество. Ландграф княжне, почитай, ровня. Титул хоть и ниже, а власти больше. А отставник — нет. Никем я буду без должности, так что не отдаст.

— Дальше думай.

— Да Насте всё равно! — вскинулся он. — Она хоть в шалаш со мной жить пойдёт. Убежит от родителей. Любовь у нас!

— Верю. Теперь думай с другой стороны. Отчего Тюфякин сейчас не против?