Император Пограничья 27 (СИ), стр. 29

Он погасил торшер и вышел из залы, оставив предка в темноте.

Глава 8

Фамилию капитана Стрельцов я не запомнил; в памяти засели курчавые рыжеватые бакенбарды и голос, прокуренный до хрипа многолетним ором на плацу. Он ждал у крайнего вагончика в тусклом пятне единственного фонаря и рапортовал стоя, по форме, хотя рассвет едва проклюнулся и вокруг на четыре километра не найти было ни одного штабного стола.

— Бздыхи вышли на шум около трёх пополуночи, Ваше Высочество. Семнадцать голов: четырнадцать Трухляков и три Стриги. Патрульные засекли их на рубеже второго кольца, дали сигнальную ракету, дежурный расчёт поднялся за минуту. Автоматы, штуцуеры, пулемёт на фланге. Всех уложили оперативно. Огнемётчик дожёг тела. Среди строителей потерь нет. Среди моих людей единственный ушиб: рядовой Скворцов оступился на корневище в темноте и подвернул лодыжку.

— Везучий малый, — глубокомысленно протянул я, — не давайте ему хлебать суп из общего котла, а то ещё утонет.

Капитан на всякий случай почтительно козырнул, а я прошёлся вдоль насыпи. Земля у обочины ещё сохраняла отметины ночного боя: вывороченная из колеи глина, широкие борозды когтей, обугленное пятно, от которого несло палёным жиром. Картина привычная, заурядная. Бездушные всегда шли на свет и звук, а стройка давала и того, и другого с избытком — прожекторы на светокамнях, грохот кувалд, людской гомон до глубокого вечера. Живая приманка посреди леса. На каждые два десятка рабочих я ставил взвод Стрельцов, и те свой хлеб отрабатывали честно.

Капитан шагал рядом, подстраиваясь под мой темп.

— Рабочие как держатся? — я повёл подбородком в сторону лагеря.

— Шпалы кладут ровнее, чем позавчера, — капитан позволил себе скупую усмешку. — Позавчера двое просились домой. Сегодня, после того как увидели, что осталось от Бздыхов к рассвету, разговоры стихли. Просятся теперь только до ветру под охраной.

Я хмыкнул. Резон был понятный. Пока охрана оставалась для строителей чем-то умозрительным, мужиками в форме, маячившими за ёлками на периметре, она не стоила в их глазах ломаного гроша. Ночной бой расставил всё по местам: люди увидели трупы тварей, почуяли пороховую гарь, заметили, как быстро и слаженно работают Стрельцы. Охрана перестала быть абстракцией и стала живым щитом. А человек, которого закрывает надёжный щит, кладёт шпалу спокойнее, потому что уверен, что до утра доживёт.

На этом хорошие новости кончились.

— Есть загвоздка, Ваше Высочество, — капитан помрачнел, и усы его обвисли ещё на полвершка. — Человеческого свойства.

— Как же я не люблю это слово в последнее время…

Загвоздка обнаружилась в дальнем конце лагеря, у палаток третьей артели. Вчера двое работяг не вышли на утреннюю смену. Сегодня ещё один явился, только толку от него было немного: левая скула вздулась лиловым фонарём, нижняя губа лопнула, правый глаз заплыл до щёлочки.

— Упал, — буркнул пострадавший, отводя уцелевший глаз.

— На чужой кулак, — сухо уточнил капитан.

Я оглядел здоровенный синяк на скуле побитого.

— Кто его так уложил? Я бы хотел на досуге познакомить этого умельца с нашим инструктором по рукопашному — такой талант пропадает зря.

Капитан хмыкнул, пострадавший втянул голову в плечи.

Я осмотрел палатку. Под нарами блеснуло мутное стекло: бутылка из-под дрянного самогона, судя по запаху. Рядом валялась вторая, пустая. В соседних палатках нашлись ещё три.

За свой век я командовал армиями, осаждал крепости, десятки раз дрался на магических дуэлях и дважды менял ход истории, но три четверти проблем в обоих жизнях сводились к тому, что кто-то где-то напился.

Лагерь стоит посреди леса, в часе езды от ближайшего жилья. Еду, чистую одежду и припасы подвозят подводами из Угрюма и Владимира. Работягам покупать нечего и негде, кроме как у собственного обоза. Бутылки из земли пока что прорастать не научились.

Первая мысль была о Меншикове. Не то что бы я полагал, что граф стал пачкать руки сам и, переодевшись, проник в ряды моих снабженцев, чтобы коварно спаивать нанятую артель, но он вполне мог отдать соответствующий приказ. В итоге его порученец мог бы найти кого-нибудь подешевле из обозной прислуги, и тот за пару рублей сунул бы в телегу с провиантом ящик мерзкой сивухи. Дёшево, незаметно, а результат налицо: стройка буксует, рабочие мордуют друг друга, сроки сдвигаются. Элегантная гадость, вполне в духе Меншикова. Правда оказалась обиднее, потому что проще: никакого графа, никакого заговора — обыкновенная человеческая жадность.

Виновником оказался обозный фуражир, мужик лет сорока с ласковыми глазками прирождённого барыги. Он прихватил с собой в крайний рейс двенадцать бутылок и толкнул их по рублю при себестоимости копеек в двадцать. Расчёт нехитрый: публика на стройке суровая, вечера тянутся медленно, развлечений никаких. Не устоят. Да и он сам не устоял перед лёгким заработком.

В каждой армии, которую я водил, находился ровно один такой — человек, способный наладить подпольную торговлю спиртным посреди пустыни, осады и чумного карантина. Талант, достойный лучшего применения.

Фуражира я велел снять с маршрута и передать в заботливые руки Крылова. Морали рабочим читать не стал — тысячу лет назад усвоил, что нравоучения из уст командира дешевеют с каждым повтором, а после третьего превращаются в белый шум. Я вышел к артели, когда утренняя смена уже пахала вовсю, и те очень быстро сообразили, что государь отчего-то надумал с ними пообщаться. Усатый глава артели с тяжёлыми, широкими, как совковые лопаты, ладонями встал передо мной, стараясь не мяться. За ним кучковались работяги, человек тридцать, с лицами угрюмыми, виноватыми и местами равнодушными.

— Платят вам в твёрдой валюте, — заговорил я без предисловия, глядя не на старосту, а на всех разом. — Часть идёт на руки, часть на ваш счёт в ИКБ, которую не пропьёшь и не прогуляешь. За порядок в артели отвечает ваш староста — лично, своей головой.

Усатый побагровел и уставился в землю.

— Вчера двое не вышли на смену, сегодня один явился с рожей, на которую без слёз не взглянешь, — я кивнул на побитого, державшегося позади. — Мне неинтересно, кто кому и за что заехал. Меня занимает одно: повторится такое — вся артель вылетает с заказа целиком, без расчёта за текущий месяц. На ваше место придёт новая, потому что в княжестве очередь из желающих.

Ветер прошёлся по верхушкам елей. Кто-то сзади шумно сглотнул.

— Не повторится, Ваше Высочество, — староста поднял на меня покрасневшие глаза. — Я прослежу.

— Проследи, — подтвердил я и отвернулся.

Принцип работал без осечек столько, сколько существовала армия: коллективная ответственность превращала тридцать пар рук в тридцать пар глаз. Теперь не я и не капитан Стрельцов станем следить, чтобы никто не тащил выпивку в лагерь. Это сделают сами работяги, потому что каждый из них знает: один дурак лишит хлеба всю артель.

Дальше по насыпи я нагнал знакомую сутулую фигуру. Манфред Фишер шёл по уложенному за вчерашний день участку, низко наклоняясь к стыкам, и через несколько шагов останавливался, приседал на корточки, извлекал из кармана короткий стальной молоточек и простукивал рельс тремя-четырьмя ударами, склонив голову набок и прислушиваясь к отзвуку; потом трогал шпалу ладонью, проверял прилегание и шёл дальше.

На испытаниях в цеху, после первого удачного прогона тепловоза, Фишер точно так же обполз рельсовый отрезок на четвереньках, ощупывая каждый болт.

Заметив меня, он разогнулся, стряхнул глину с колен.

— Стык на четырнадцатом пикете [4] просел на два сантиметра, — выпалил вместо приветствия и полез поправлять очки. — Подбивка поплыла от вчерашнего дождя. Мелом пометил, ребята подобьют до обеда.

Два сантиметра. Я покосился на рельс, потом на него.

— Полгода нагрузки, и люфт полезет, — Фишер прищурился и поглядел на меня так, будто это расхождение задело его честь. — Лучше сейчас поправить.