Император Пограничья 27 (СИ), стр. 30

Спорить я не собирался. Не комиссия примет эту дорогу. Примут вот эти руки — сухие, жилистые, с металлической пылью под ногтями, руки, для которых два сантиметра на стыке важнее всех моих облигаций и резолюций, вместе взятых.

— Так держать, Манфред.

Глядя, как рижанин снова опускается на корточки над следующим стыком, я вспомнил Бирмана после испытаний тепловоза. Кёнигсбержец тогда пробурчал длинную тираду о том, что с подшипниками порядок, и так будет и впредь, если кое-кто не вздумает гонять состав без прогрева, что лично он за этим проследит и что при надобности заночует в машинном отделении.

Я подозревал, что для Карла это была не угроза, а мечта — наконец-то ни жены, ни начальства, только он и подшипники. Всё дело было в том, что Бирман ворчал на мокрый грунт, на сырость, на сроки, на погоду и на людей, не умеющих держать в руках гаечный ключ. Если бы ворчание было топливом, тепловоз доехал бы до Владимира без единой капли солярки.

К вечеру над Женевским озером небо затянули густые серые облака, и город, обычно выставляющий напоказ открыточную опрятность, сделался похож на банковский сейф: глухой и без единой щели. Для двоих людей, подъехавших к особняку в богатой части города порознь и с промежутком в двадцать минут, погода была наименьшей из их забот.

Посредник, обеспечивший их встречу, был женевским банкиром с весьма известной фамилией. Он встретил первого гостя в прихожей, проводил наверх и бесшумно испарился. Откуда взялся этот банкир, почему именно он вовремя шепнул каждому из герцогов, что второй созрел для разговора, и отчего у обоих сложилось ощущение, будто мысль о встрече пришла им в голову самостоятельно, — ни один задумываться не стал. Услужливые посредники — привычный реквизит дипломатической сцены; расспрашивать об их происхождении считалось столь же неуместным, как интересоваться у лакея, кто шил его ливрею.

Невеликий салон на втором этаже: тёмное дерево обшивки, камин, графин с коньяком на столике между двух кресел, букет белых лилий на консоли у окна — единственное неуместно весёлое пятно в обстановке, просившейся под зачитывание завещания.

Герцог Альбрехт VII «Длиннорукий» Габсбург обрушился в кресло, расставил колени, вжал ладони в подлокотниках и прежде, чем плеснуть себе коньяку, обежал комнату глазами — коротко, по-военному: два выхода, окно на улицу, задёрнутое шторами, мебель качественная и дорогая. Залысины на высоком лбу поблёскивали в каминном свете. Графин немец перехватил, не дожидаясь собеседника, и плеснул себе щедро, на треть больше, чем позволяли приличия, — привычка человека, который и за чужим столом считает себя хозяином.

Тремя минутами позже вошёл герцог Хильдеберт VIII Меровинг. Рядом с Габсбургом, грузным, широким, от которого в комнате делалось тесно, француз выглядел так, словно весил не больше собственной тени: скользящий шаг, полуулыбка, тёмно-серый костюм без единой складки после долгих часов тряски альпийским дорогам. Кресло он выбрал не напротив, а чуть сбоку, под углом — дипломат его выучки до последнего избегал лобового столкновения, пусть даже в расстановке мебели.

— Герцог, — француз принял протянутый бокал, и одним этим жестом десять минут церемониала отлетели к чёрту.

Другой на его месте опасался бы яда, но Хильдеберт ничуть не сомневался в качестве дорогостоящего артефактного кольца на своём пальце, защищающего своего носителя от любой отравы.

— Герцог, — Габсбург поднял свой, чокаться не стал.

Оба знали, зачем приехали, и оба предпочли бы этого избежать.

Франко-германская вражда принадлежала к той категории застарелых ссор, участники которых давно забыли повод, но продолжали ненавидеть друг друга из спортивного интереса. Она была старше их обоих, старше их дедов и, вероятно, старше самих Бастионов. Париж привычно игнорировал любые собрания, где первую скрипку играли немцы, Берлин с брезгливостью относился к галльской манере решать дела чужими руками. В позапрошлый раз, когда Потёмкин собирал глав Бастионов обсудить угрозу со стороны Платонова, Меровинг не явился, а Габсбург требовал силового решения и ссылался на прецедент инфанта Альфонсо. Голосов тогда не набрали — русские правители Голицын и Посадник заблокировали решение.

Теперь ястреб и лис сидели друг напротив друга, и между ними лежала одна общая неудача.

— Я так понимаю, в Памплоне что-то пошло не по плану, — начал Габсбург. Не вопрос — констатация.

Меровинг приподнял бровь. Берлинская разведка работала исправно, и притворяться, будто испанский промах остался незамеченной, было бы оскорблением для интеллекта их обоих.

— В Памплоне случилось досадное недоразумение, — Меровинг крутанул коньяк в бокале. — Мою группу опередили. Нужного мне человека увели из-под носа и перебили всю команду.

— Одним словом, — Альбрехт сцепил пальцы, — вы проиграли.

— Я не выиграл, — поправил Хильдеберт с улыбкой, в которой не было ни грана тепла.

Габсбург промолчал, хотя в другой обстановке указал бы французу, что разницы между этими формулировками примерно столько же, сколько между «утонул» и «не доплыл».

— Впрочем, у вас тоже не задался месяц, — голос Меровинга загустел. — Барон Отто фон Липпе-Детмольд, кажется? Убит в его собственном поместье, что лежит в вашей юрисдикции. Ах да, и вместе с ним ещё один покойник — бывший администратор той самой Гильдии, которой Платонов объявил войну. Мне продолжать?

Габсбург побагровел. Не от стыда — от злости, что француз знает подробности, которые его люди намеренно скрывали.

Притворяться, что у каждого всё в порядке, не получалось: оба приехали с ожогами, оба видели чужие шрамы.

— Берлин, Памплона… — Хильдеберт загнул два пальца и уронил руку на колено. Привычная ирония из голоса испарилась, и осталась голая деловитость. — Русский князь стал слишком много себе позволять, не так ли?..

— Всё так.

Оба уже произвели этот подсчёт порознь, каждый в своём кабинете, задолго до Женевы. В Памплоне работали усиленные бойцы, а таких в нужном количестве и нужного качества использовали два хозяина на свете: Гильдия Целителей и князь Платонов. Гильдия разгромлена. Оставался Платонов. Да, его Бастион с недавних пор продавал услугу усиления на сторону, и за последние месяцы усиленных бойцов получили полдюжины правителей, однако ни один из этих правителей не стал бы ссориться с парижским герцогом. У Платонова для этого хватило бы наглости. С берлинским делом выходило и того проще: рядом с бароном Отто убит Шереметьев, бывший высокопоставленный член Гильдии Целителей, а Платонов объявил всей организации войну. Барон сотрудничал с Гильдией и поплатился за компанию.

— Платонов.

— Вероятнее всего.

Габсбург поставил бокал и подвинулся ближе к камину; залысины поймали медный отсвет огня.

— «Вероятнее всего» — формулировка для протокола. Между нами, герцог: вы верите в совпадение?

— Нет.

— И я нет.

Камин потрескивал. Молчание длилось секунд пять или шесть, и за это время оба переварили то, что привезли с собой из родных вотчин и что далось им тяжелее всего. Собственные провалы. Оба проиграли Платонову, а тот, судя по всему, даже не потрудился заметить, что залез на чужую территорию, потому что он вообще не снисходил до чужих правил. Бил в лоб, напролом, и удар доходил раньше, чем кто-либо успевал выстроить оборону.

Габсбург это чувствовал всей своей шкурой, привыкшей к одному ответу на любой вопрос: давить. «Железные псы» — элитная компания наёмников, частенько выполнявшая для него деликатные заказы, берлинские арсеналы, тяжёлая техника — Бастион, заточенный под войну, и единственный из четырёх германских, которому хватало воли применить силу.

А по соседству процветал Рейнский Союз — три Бастиона, которым следовало бы стоять с Берлином плечом к плечу и которые предпочитали стоять к нему спиной. Герцог Кристиан фон Ольденбург в Гамбурге гнал с верфей корабли для половины континента. Герцог Оттон IV фон Нассау во Франкфурте держал банки, через которые шли две трети европейских расчётов. Герцогиня Амалия Франциска фон Виттельсбах в Мюнхене торговала оптикой и точной механикой, и дела у неё шли так хорошо, что рисковать ими ради чужой войны она не собиралась.