Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 89

Стоит лишь протянуть руку, думает А, и рука В окажется в моей, но вместо того чтобы пошевелиться, сжигает фантом желания. Зачем касания, зачем движения? Не достаточно ли одного знания, одного ощущения — не слишком ли примитивно хотеть то, что любишь? Может ли называться любовью жжение в животе, может ли плоть продлить биение виртуального пульса? Тридцать девять и пять, дыши-дыши, ан ишь ты, рёва!.. Неужто перед смертью откроешься? А если её правда не существует — так ведь и не узнает никто никогда? «Никто-никогда-а… — кошмарит эхо. — ААА!»

Рыжие волосы А пляшут в чёрных волосах В — так солнце уходит под землю: что-что, ты говоришь, солнце просто проваливается? Я сейчас закричу, нет-нет, да-да, нет-нет, не-ет, в самом деле сейчас от счастья я закричу, молчит А, глядя на пёсика с белой ленточкой — люди и звери идут по бульварам, люди и звери открывают моду на революции, люди и звери говорят «мяу» и «гаф», ок, а как же — наши?..

А молчит, но В слышит — к а к, слышит безусловно: сама мысль о том, что к любви той можно приложить руку, кажется странноватой: щёки В — белый снег в капельках крови, операционный стриптиз, латексный бинт красавицы-медсестрицы. Пой, ласточка, пей, стреляный воробей, Гаврош, Козетта, покажите нам ваши франции! Нас, конечно же, выдаёт взгляд — просто температура: солнечные 42, всего ничего, мятный глинтвейн в помощь, пей-убей — признаться, чтоб умереть, ну а ладонь — да вот же, на-а-а…

Все отражения В, впаянные в зрачки А, дают А лишь «некоторые представления» о силе тепла В, но не об общем его количестве. Мирок ведь устроен так, что тепло переходит из горячих точек, пусть и бесконечно удалённых, в точки более прохладные.

анекдот на тритонах

[И ЖИЛИ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО]

Солдатов жил на Тушинской, Генералова — на Пушкинской. Солдатов перемещался на старой тойоте, Генералова — на новом ситроене. Солдатов пил по утрам белый чай, Генералова — зелёный кофе. Солдатов дожимал вечером сто пятьдесят коньяка, Генералова — двести кьянти. У Солдатова жил пёс, у Генераловой — кот. Солдатов промучился со своей «экс» пять лет, Генералова со своей — шесть. Солдатов загорал в Турции, Генералова — на Сейшелах. Солдатов слушал «Серебряный Дождь», Генералова — «Relax.fm». Солдатов читал на ночь Довлатова, Генералова — Бродского. Солдатов одевался в торговых центрах, Генералова — в дизайнерских бутиках. Солдатов пользовался нерегулярно СalvinKlein, Генералова — регулярно — Dior’ом. Солдатов не ел мяса, Генералова — и рыбу. Солдатов играл в шахматы, Генералова — в теннис. Солдатов играл на варгане, Генералова — на губной гармошке. Солдатов уважал Уорхолла, Генералова — Муху. Солдатов заглядывал в «ЧасКор», Генералова — в «Независимую». Солдатов работал с утра до ночи, Генералова не работала. Солдатов фотографировал, Генералова вышивала. Солдатов рассчитывал бюджет, Генералова занималась благотворительностью. Солдатову снилась Козетта, Генераловой — Гаврош. Солдатов обожал набережные, Генералова — портовые города. Солдатов учился в институте, Генералова — в университете. Родители Солдатова жили на одну пенсию, и он помогал им; родители Генераловой жили в Швейцарии и ни в чём не нуждались. Солдатов захаживал в «Дом», Генералова наведывалась в Большой театр. Солдатов не верил ни во что, Генералова верила эфемеридам. Солдатов не стряхивал воду с зубной щётки, Генералова — стряхивала. Солдатов не отличал Гайдна от Моцарта, Генералова — отличала. Солдатов хорошо плавал, Генералова побаивалась воды. Солдатов хотел стать лётчиком, Генералова — стюардессой. Солдатов в детстве ненавидел пшёнку, Генералова — манку. Солдатов учился на своих ошибках, Генералова — и на чужих. Солдатов носил обувь сорок второго размера, Генералова — тридцать шестого с половинкой. Солдатов не смотрел телевизор лет десять, Генералова — двадцать. Солдатов ненавидел ООО «РПЦ», Генералова в церкви крестилась. Солдатов нередко использовал обсценную, Генералова — редко. Солдатов служил в армии, Генералова не служила. Солдатов ценил своё время, Генералова — своё и чужое. Солдатов летал во сне, Генералова — наяву. Солдатов уже не видел смысла в продолжении рода, Генералова ещё видела. Солдатов мечтал о чуде, Генералова — верила: так Солдатов выехал из пункта А, а Генералова — из пункта В. Двигались они в одном направлении: после того, как их взгляды встретились в пункте С, аккурат у шлагбаума, Солдатов продал свою квартиру на Тушинской, а Генералова свою — на Пушкинской. Они купили домик в экодеревне, где жили долго и счастливо и умерли в один день. Именно тогда упадчерённый Ванюша, высаживая на холмике их ромашки-лютики, подумал о том, какие они были, в сущности, дураки:

«Стакан воды в старости!..» — но пить перед смертью ни Солдатову, ни Генераловой не хотелось.

альт-саксофон, solo

[ПИТЕР КАК ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ПРЕДЛОГ]

«Питер красив, как мёртвая панночка, и всё превращает в лёд! — крутит у виска дама из Бостона, прорвавшаяся в Штаты аккурат сквозь трёхсотлетний фантомный айсберг. — Красив, обожаю его, но жить там сейчас — нет, увольте!..»

Главное не слушать, думает Джереми (прозвище университетских широт, а как приклеилось!), — главное уехать: отсюда — туда, тотчас.

Уехать к N спустя невесть сколько времени: но раньше, дух видит, невозможно в поезд-то сесть было: немыслимо, током бил поезд-то!.. И потому — уехать теперь, чтоб, может быть, никогда, никогда уже не вернуться в свингующий «третий Рим».

Уехать, чтобы остаться: остаться навсегда.

Там.

Остаться в джазе N, о, Джесус Крайст, да есть ли большее счастье — и есть ли у словечка с ч а с т ь е синоним?.. Впрочем, присутствует одно «но»: если N не захочет от Джереми ни-че-го — как передвигаться тогда по всем этим проспектам и набережным, как дышать, не отравившись воздухом, который вдыхает N — воздухом, разъевшим аниму Джереми?..

Питермания началась давно, с первого же приезда: каникулы, год тысяча девятьсот девяносто неважный, квартирка родственников рядом с метро «Автово», стёртые до крови ноги, счастье в зрачках: Эрмитаж, Кунсткамера, Домик Петра, Петропавловская, Исаакиевский, Казанский, Адмиралтейство, Инженерный замок, Меньшиковский дворец, «Аврора», Мариинка, Дом книги, храмы, мечеть, соборы… На десятый день Джереми не может подняться с кровати: ступни гудят, в глазах дворцы с медными всадниками двоятся да схемка метро, что лужица, расплывается — зайцы солнечные на ней бликуют! И потому Джереми лежит, лежит весь день под тёткины ахи-охи, а билет так и выворачивается из кармана: «Порви меня!..» Кто придумал возвращение? Зачем оно? Почему Джереми непременно нужно уезжать?.. Только ли оттого, что время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий?..

«Питер тебя не спасёт…» — скажет N, а Джереми опустит глаза: N ведь не знает, что Джереми теперь не город нужен! Что не в городе теперь дело-то, хоть и красив как бог! Да только как скажешь о том? Взгляд N сжигает живьём — такой задумчивый, такой благородный — и стальной, стальной совершенно, увы и ах: «Вся работа в Москве, постоянно мотаюсь…» — уточняет N, а Джереми думает, что тоже, тоже сможет постоянно мотаться, если переедет. Если встроится в неведомую «новую жизнь» (шикарно звучать не запретишь: новая жизнь!). Если N, в конечном итоге, это будет сколько-то нужно.

Только-то? Если N…

Но N не даёт ни малейшего повода, не оставляет ни зацепки, ни лазейки, кроме как «если будешь в Питере, можем снова пересечься на кофе…» — и Джереми кивает, и Джереми барабанит пальцами по столику — да, конечно, на кофе, но как после этого жить? О, стыд, проклятый стыд… лучше умереть прямо сейчас, нежели признаться! Да ещё — прямо в мозг, как ни крути у виска! — некто потусторонний вставляет идиотские мысли — и вот уж Джереми, ничтоже сумняшеся, вспоминает в сердцах Циолковского: Константина Эдуардовича, ну да, Константина Эдуардовича, того самого — он ведь всю жизнь с нелюбимой прожил и страшно! страшно! потом! сожалел!.. что так и не смог в своё время возлюбленным — о самом главном — сказать…