Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 82

Как назло, под вечер ударил мороз — Яковлев грелся в метро до тех самых пор, пока какой-то мент не стал на него коситься. В кармане не без издёвочки звенели тридцать копеек. Яковлев купил жетон и поехал почему-то на Ленинградский — пересидеть, но что именно?.. Разве можно «пересидеть» на вокзале саму жизнь?.. Разве можно за одну ночь изменить «всё на свете» — на е г о свете? О том, где он окажется завтра, Яковлев старался не думать. Впервые в жизни так остро пронзило его осознание собственной ущербной никчёмности. Бегство, понимал он, не панацея — рано или поздно придётся вернуться и, что ещё хуже, держать ответ. Но куда в е р н у т ь с я?.. К кому?.. Ждут ли его на самом деле, или привычно прикидываются, боясь показать истинное лицо?.. У отца, как выяснилось, «новая женщина». Возвращаться же к матери, которую в глубине души Яковлев всё-таки любил, было почему-то стыдно. Кстати, интересно, выбросила ли она свои старые тапки? Почему-то при воспоминании о них на сердце потеплело — когда он вырастет, обязательно купит ей новые, да, новые… только вот когда он вырастет — да и вырастет ли?.. Не загнётся ли сегодня от холода?.. А может, это к лучшему?..

Пальцы ног одеревенели, руки окоченели, нос покраснел и предательски «хлюпнул». Теоретически, размышлял Яковлев, можно напроситься в гости к Мишке, но скажут его родители? Нет-нет, он, пожалуй, помучает с в о и х, быть может, даже как следует напугает… пусть подумают, перед тем как обвинять человека в том, что он ещё не вырос — на самом-то деле (Яковлев был уверен!), их упрёки можно перевести с русского на русский именно так!.. Мишка, да, Мишка… Много это — или мало? А есть ли у него друзья, которым он интересен не только «с точки зрения самбо, фотографии и списывания контрольных»? Мишка, да, Мишка… Больше, пожалуй, и нет никого… У Мишки родители геологи, постоянно в разъездах, он тоже живёт с дедом и бабой — любопытно, считают ли они, н а с к о л ь к о Мишка н а е л? Яковлева потрясывало, к тому же, очень хотелось есть. Он купил в буфете какую-то мёрзлую булку, машинально начал жевать, а потом прошёл в зал ожидания и, найдя свободное местечко, под гул голосов задремал.

Проснулся от резковатого толчка: «Эй, подвинься! Тесно, — высокий худой парень лет семнадцати пихнул его в бок. — Не спи, замерзнёшь! Ты чё, один тусуешься?» — «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл…» — получилось не смешно. «Ясен пень, — парень хлопнул ладонью по коленке. — А я хотел к друганам поехать, да они, козлоеды, на дачу свинтили, бухают с тёлками. От мамаши свалил, называется… сиди теперь тут… хоть обдрочись!» — «Почему свалил?» — «Да сука она нереальная! Каждые выходные новый ёбарь у ней…» — «Кто?» — «Ёбарь, ёбарь. Ёбарь новый. Каждую неделю новый ёбарь! Не могу их видеть уже. Квартира однокомнатная, меня на кухню — и понеслось…» — «Что понеслось?» — переспросил Яковлев, а парень как-то странно покосился на него и з а р ж а л: «Да ты, старче, невинен, аки ангел!..» — подробности насчёт того, что именно п о н е с л о с ь и в какой последовательности, не поразили воображение Яковлева, поэтому, выслушав незнакомца, он задал ему только один вопрос: «Тебя как звать-то?..»

Звали парня Жэкой, учился он в ПТУ и, разумеется, з н а л н а с т о я щ у ю ж и з н ь не понаслышке — знал, впрочем, довольно однобоко: «Прикинь, как я тут с одной зажёг?..», «Прикинь, сколько мы тогда выжрали?..», «Прикинь, сколько жратвы халявной?..» — Жэка, впрочем, оказался неплохим, пусть и грубым, рассказчиком. «Запретные» детали «взрослой» жизни, сдобренные вполне традиционной обсценщиной, возбуждали в Яковлеве здоровое в этом возрасте любопытство — потому и слушал: раньше он никогда не общался с пэтэушниками. «Бросай свою школу, приходи к нам — знаешь, какие у нас девки? Закачаешься! Да ты, небось, — Жэка снисходительно, как-то сверху вниз, посмотрел на Яковлева, — ещё ни одну, а?..» — Яковлев неловко пожал плечами и, увидев прямо перед собой лицо К., неожиданно улыбнулся: так же явно видит он его и сейчас, двадцать лет — как один день… что правда, то правда. Правда и то, что в чёрной лаковой папке, задвинутой в самый дальний угол антресоли, лежат её фотографии… «Ты чего завис, от жары? Курить, говорю, пойдём?» — коллега (дурацкое, дурацкое слово! Яковлев постоянно о него спотыкался — однако сослуживец или сотрудник ещё хуже, поэтому пусть, пусть так) тронул его за плечо. Яковлев же, выплюнутый воронкой воспоминаний в «объективную реальность», покачал головой и уткнулся в монитор — сегодня он ещё не заходил на рабочую почту, п о н е с л о с ь: «посмотри на прелестных малышек», «откровения сладких красоток», «поклонницы огромных членов на охоте», «тугие дырочки безотказных шкодниц», «неистовый секс в офисе», «эти звёзды не знают запретов», «негритяночки кончают на твоих глазах», «для ценителей студенческих кисок», «познакомься с развратными крошками», «отличное видео с раскованными девками», «самые грязные и жёстокие оргии»… Удалив спам в корзину, Яковлев посмотрел на часы: 2.45 до конца отсидки, «порнушные мультяшки» — да сколько ж вас! — пять недель до конца лета: а всё-таки на расстоянии уродливые ряды представляют собой довольно гармоничные сочетания, вот и весь «абсурд», — но только на расстоянии.

Жарко, невероятно жарко — скорее даже не жарко, а душно. И вот безвоздушье это, накрывая Яковлева властной своей ладонью, превращается уже в оцинкованный тоннель, наполненный чем-то белым — это б е л о е напоминает жидкий парафин, по которому-то и нужно: течь? плыть? Он тонет, ежесекундно тонет в горячих и липких волнах, не зная, нужен ли ему б е р е г и хочет ли он куда-то п р и с т а т ь, да и стоит ли п р и с т а в а т ь? Так ли это необходимо? Быть может, надо действительно отпустить себя и позволить мыслям лететь, куда им вздумается? Тень же, плывущая рядом, постоянно трансформируется, образуя некий символический круг: русалка-бабочка-птицагетера-русалка — тень игры молекул и розовой эссенции, тень мускуса, бергамота, фиалки и мимозы, тень его опьянения и запоминания: на самом-то деле, фенилэтиловый спирт, запах увядающих роз — «сама их смерть таит благоуханье» [127], и — заросли черники, кольцо лип, обомшелые сосны, лозняки и стога, развалины водяной мельницы у озера, островерхий фронтон, парадная зала, в которой терзался гений, поцелуй ведьмы в часовенке душ, и ещё, ещё один, цветная смальта чувства — всё в дьявольском желании овладеть не только своим, но и её отражением… тургеневская девушка? дама пик? иррациональное число как корень уравнения золотого сечения (глаза) — высшего проявления структурного и функционального совершенства целого (силуэт) и его частей (части тела)?.. О, как хотелось спрятаться ему тогда за щеколдой слов, как хотелось! — однако лучевая болезнь, вошедшая в сердце вместе с невидимой стрелой, пущенной от занебесной (фа-мажор!) скуки кривокрылым амуром, скосила. Превышение естественного фона излучения не было смертельным, однако суммарная доза радиации значительно превышала допустимую. «Доза радиации, — уточнил пасторальный шалун, — определяется по показаниями датчиков излучения, дозиметров», — в тот самый момент, когда Яковлев чуть было не услышал окончания этой странной фразы, его, отставшего от группы (он снимал вид на реку), и позвали, выдернув из волшебного сна: «Продолжение осмотра, не отставай!» — «Вот так всегда…» — буркнул он, не подозревая ещё о том, что т а к действительно будет в с е г д а (ну или почти) — и все эти сказочные города-веси, каждый камешек которых хочется разглядывать, а у каждого дома — стоять подолгу, исчезнут из поля зрения раньше, чем успеешь запомнить внятно их очертания: «автобус будет ровно в семнадцать сорок…» Да что говорить! Взять тот же Финский — Яковлев лежал когда-то у воды, подставив лицо закатному солнцу. Казалось, он растворяется, срастается с камнями, а перед глазами мелькали те самые миражи таинственных существ, которых помнил он с самого детства и о которых никому не рассказывал… «Собирайся, сколько можно валяться?» — мать, как обычно, всё испортила.