Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 69

— Ты… Вы… Что… на самом… на самом деле… ну… Фёдор Михайлович? Ну… так сказать… Достоевский?

— Ну, Достоевский, — пожал плечами мужик.

— Да как же так? Он же давно умер, умер, умер!!

— … умер? Нет, не похоже, — сказал наклонившийся над молодым мужчиной человек. — Пьяный просто. Они живучие, сколько ни влей — всё нипочем!

— А не замёрзнет? — засомневался женский голос.

— Да нет, ночи-то пока не холодные, проспится, завтра похмелится — и будет как огурчик.

— Ой, а я столько огурцов на зиму засолила, объеденье… Угостить вас, Фёдор Михайлович?

Утром в Филёвском парке обнаружили труп Фёдора Достоевского. Во внутреннем кармане его пиджака был найден паспорт, ключи от квартиры, двадцать шесть рублей мелочью, а также репринтное издание второго тома «Идиота».

лирическая

[ГАМАЛЬ: ГОРОД-СИНКОПА]

Есть люди, которые сдают квартиры, и те, которые снимают: Алевтина снимала. Скворечня её размещалась в Саккале, в Старом городе. Когда-то, много лет назад, она приезжала сюда с бывшим, затем с сестрой, ну а потом одна.

Последний раз останавливались в «Реджине» — уютном и непривычно зелёном для Хургады отеле, находящемся аккурат против вездесущего McDonald’sa, дотянувшего щупальца и до цветистого арабского мирка.

Тогда, в экс-жизни, Саккала была для Алевтины одной сплошной улицей-базаром: ароматические масла, кальяны, «арафатки», очень разная — на любой вкус и карман — ювелирка, предлагаемая темпераментными торговцами, обижающихся на «арабы» и требующих гордого «египтяне», — всё было в диковину, всё не как в Симфе, который хоть и Крым, а без моря.

Здесь же — Красное: душегубительное, ибо самое на шарике чистое, с радужными кораллами и мириадами пёстрых рыб, задевающих тебя, стоит лишь войти в воду… Туда, в эту самую чистоту, и сбегала Алевтина от синкопированного ритма Саккалы: о-о, если б она знала, что́ есть сие, то непременно назвала бы Хургаду городом-синкопой! Но музыке и другим искусствам барышня не училась, а если чего и знала, то не ахти: еле школку окончила. Точные науки ей не давались (да, чего уж там, и не упиралась особо), к гуманитарным же рвения не испытывала: история казалась мёртвой, литература — нудной… Впрочем, весьма сносный английский помог ей выплыть и поступить на иняз, который в полноги она всё ж умудрилась обскакать, едва не вылетев за непосещение, поспешно выйдя на пятом курсе за Бориса — предпринимателя, банальненько «снявшего» её, слегка подшофе, на фоне тщедушного, как Алевтине показалось тогда, заката. Они с соседкой курили и громко, слишком громко смеялись — этот-то её смех и сделал своё — ни белое, ни чёрное — дельце. Странным образом постельные па переросли в то, что принято называть «чем-то бо́льшим», и вскоре они — М и Ж, классика жанра, — к удивлению Бориса, окольцевались.

Как замедленную съёмку, прокручивала Алевтина теперь кадры экс-жизни: единственное, по ком скучала она в пространстве фараонов и пирамид, так это по Арише, оставленной с тем ещё Deus’oм у тёщи Бориса — тонкогубой логорейной хохлушки Веры Власьевны, да по комфорту, к которому успела привыкнуть за пять лет: в Симфе г-жа Хотиненко не работала и раньше одиннадцати глаза открывала редко.

«Куда ты хочешь лететь?» — спросил тогда Борис, и Алевтина, крутанув деревянный напольный глобус, пожала плечами: «В Египет». Он предлагал томящиеся бездельем Принцевы Острова, залитые солнцем пляжи Тосканы (ему хотелось непременно в провинцию Маремма), далёкий — да существует ли он на самом деле? — Варадеро, но Алевтина, сама не понимая, почему, лишь качала головой. Её-то тянуло именно на северо-восток Африки — той самой Африки, где она никогда не была: а Нил вот был, Нил много чего знал, и её, Алевтинино существование, совершенно не колыхало грязную — при ближайшем рассмотрении — реку почти в семь километров длиной: ничего романтичного.

Первый раз полетели в Хургаду в октябре девяносто девятого. Пальмы, не похожие на ялтинские, смеялись над Алевтиной, разглядывающей их из окна авто: «Квартал Дахар» — напомнил таксисту Борис, много где побывавший, и потому с прищуром наблюдавший за двадцатилетней девчонкой, впервые оказавшейся так далеко. «Я обожаю эту страну, — важно-смешно заявила она, расставляя разноцветные флакончики в белоснежной ванной. — Обожаю. А ты разве нет?»

В городе её тотчас поразил нервный и будто рваный ритм — тот самый, синкопированный, когда слабая доля смещается на сильную, и вместо привычных для уха двух восьмых и четверти, сыгранных подряд, звучит — стучит? — восьмая, четверть, потом снова восьмая… «Настоящие египтяне» в длинных, до щиколоток, одеждах, с тюрбанами на — да что-тамв-них! — головах; голодранцы со стажем и юные попрошайки, лишь только осваивающие безотбойную технологию хитрой работки; люди на ослах и джипах, правил движения для которых нет и не будет; уличные торговцы, требующие бакшиш, зазывая в лавки да во все очи глазеющие на белых леди — «чёрные» женщины по Хургаде не ходят.

Самым странным показался Алевтине египетский воздух: он на самом деле смеялся, пританцовывая вместе со всем честным людом, он пах по-другому, срастаясь с шумом, жёстким наречием и чужой суетой, благовониями, пастермой и кушари — названий этих, впрочем, Алевтина ещё не знает… и вот — неужто из воздуха? Борис-Борис! — появляется сладкий заглюль: буро-красный финик у неё на ладошке, «ам, хрустящий, никогда не пробовала сырые!» — «это лучший сорт, мадам!» — и дальше, дальше, дальше, сквозь узкие улочки арабских кварталов, где роскошь и нищета смотрят друг на друга с опаской.

Если бы Алевтина читала «Поэму Воздуха», то подумала б: это — её ПЕРВЫЙ ГВОЗДЬ, но она не понимала Цветаеву и вообще — поэзии. Мать, педантичная филологиня, ценившая прежде всего порядок, и потому быстренько расставшаяся с отцом своих детей, имевшего дурную привычку выдавливать зубную пасту из середины тюбика, а не с конца оного, часто бросала: «Никто тебя замуж не пригласит. Кому ты нужна? У тебя в голове — воздух!» — но Алевтине совсем не хотелось в какой-то там дурацкий замуж: «Что я там буду делать, ма?»

И — вот он, воздух Египта! Такой объёмный и плотный, что хоть ножницами его разрежь… Впервые в жизни Алевтина по-настоящему счастлива — здесь, в бывшем рыбацком посёлке Эс-Саккал, о котором ещё вчера и слыхом не слыхивала: через одиннадцать дней она поймёт, что вернётся к нему.

К воздуху.

Как пишут настоящие писатели, дабы не томить скучным повествованием засыпающего на их нетленках читателя, «прошло несколько лет»: позволим же себе подобные титры и мы. Итак, прошло несколько лет, Алевтина с криками «никогда больше, бл!..» выдавила из себя новое существо (живая девочка, вес 3500, 53 сантиметра, глаза голубые) и побывала в Египте ещё несколько раз — в Шарме и Каире — с Борисом, в Хургаде — с сестрицей. Борис отпустил их с лёгким сердцем — сам Бог Тот, видимо, повелел провести им отпуск раздельно. Впрочем, Бориса удивляло настойчивое нежелание Алевтины лететь ещё куда-либо, кроме Египта. Любая женщина, как он думал, должна непременно мечтать об уютной Европе, но Алевтине Европа была ни к чему. Алевтина хотела на Красное море, в Город-синкопу — ПЕРВЫЙ ГВОЗДь был давно вабит: «Уверенность в слухе и в сроке…» — впрочем, «Поэму Воздуха» девочка наша так и не осилила.

В тот ноябрь она снова летела в Хургаду, но уже без мужа — бизнес Бориса переживал не лучшие времена, ну а к Арише пригласили няню: «Мама-а, не уезжа-ай!» — шум, гам, слёзы на пухлых щёчках. Потягивая манговый сок на балконе, Алевтина листала путеводитель. «А давай завтра в Луксор», — предложила она сестрице, рассматривавшей папирусы. — «Завтра? Но мы же думали на Гифтун, катер в девять…» — «К чертям катер, хочу в Луксор. Ты же говорила всё время: Карнакский храм, Карнакский храм…» — «Да, но деньги за Гифтун уже…» — «Я за тебя заплачу».

Дорога до Луксора заняла четыре часа. Хотя выехали рано, в шесть, Алевтине совершенно не хотелось спать, и она даже тихонько фыркнула, увидев задремавшую сестру. Нет, не для того она едет в этот город… А для чего, для чего же? История Древнего Египта её по-прежнему мало волнует — мертва-с. Хургада и Шарм оборудованы вот именно что для бездельничающих туристов — так какого рожна тащиться почти триста километров неизвестно куда? Но у неё какое-то предвосхищение, предчувствие… — «чё?» — она сама покуда не понимает… К тому же, четвёртого ноября в Луксоре праздник — день открытия гробницы Тутанхамона, а сегодня как раз четвёртое, значит, если путеводитель не врёт, должен быть фестиваль искусств, а значит… «Что? Что? Ну что — значит?» Алевтина смотрела на сменяющиеся за окном пейзажи, и ни о чём не думала: сначала отели, потом ничем не примечательная трасса, а потом вот как-то так сразу — жёлтые пыльные горы: ни дать ни взять — декорации, любовно расставленные Криэйтором по петляющей узкой дороге.