Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 31

Так вот, пока у в с е х — танцы, мы приезжаем в Далат: триста километров от Хошимина, тысяча четыреста семьдесят пять метров над уровнем моря, голова кружится от восторга. Далат слегка похож на Париж, но лишь слегка: местные придумали — «это копия французской столицы», впрочем, погорячились. Да, колония великолепна, да, там есть, на что взглянуть — вот мы и идём, вот и глазеем. «Crazy House» — свихнувшееся здание в форме дерева с кривыми окнами и туннелями с лестницами — напоминает нас самих: мы видимся в разных странах несколько раз в год, обычно три или четыре, по нескольку недель, а потом разлетаемся на треклятых железных птицах. Возможно, это просто мощнейший experience. Возможно, уловки искусного Эрота. Возможно, «что-то большее»… как ни крути у виска, всё будет, кроме Той Лжи, правдой.

В Далате, в отеле, мне снится кондо.

Кондо Х.

Кондо, кишащее чужими.

Я вижу близняшек, вижу «второе я» Х., вижу индейский ковёр на полу спальни и картину — кажется, копию одного из натюрмортов Матисса — над кроватью, вижу компьютер, книжные полки, прозрачную посуду, разбросанные игрушки… Вижу, вижу, вижу — вижу до тех самых пор, пока с криком не просыпаюсь:

«Это неправда, неправда, скажи, что это неправда! Это невыносимо, невообразимо, невозможно!..» — Х. гладит мою горячую голову, Х. не произносит ни слова, мне страшно, о, Мой Будда, как мне страшно, а на следующий день — никогда не забуду ту прогулочку! — я вдруг замечаю: изо рта Х. вылетают слова, напоминающие обугленных бабочек.

Чёрные стеклянные бабочки, разбивающиеся об асфальт… О, как много! Забыть разве звучание каждой из них — забыть разве тон, сопровождавший глупую их погибель?.. Ещё вчера переливались они всеми цветами радуги!..

«Несколько лет мне удавалось обходить тему… невозможно было рассказать о семье, иначе ты бы не согласилась… не согласилась летать ко мне… летать по всему шарику… такого нельзя было допустить! А теперь этот твой сон… Ты вправду ведьма? Что ж, коли так, постарайся понять и другую сторону…» — у Х. уродливое, изъеденное ложью, лицо — тот редкий случай, впрочем, когда не пить с лица сего ни вина, ни воды попросту невозможно. Как не замечала раньше!.. Как не видела ржавчины!.. Хошиминовский аэропорт корчится от ядовитых слёз. Шляпа Madame One летит в тартарары, прости-прощай же, май дарлинг!..

Проходит какое-то время — то самое, которое действительно лечит, и вот уж ты, детка, воображая, будто будешь жить вечно, вновь занимаешься невесть чем: тебе снова нужны деньги, олэй, ты наконец-то переезжаешь: переезжаешь, потому как устала, устала снимать. Так, полуприкрыв глаза, и покупаешь вторые попавшиеся стены, а потом отдаёшь, в придачу к мильонам, девяносто ежедневных минут жизни до центра — сказка о потерянном времени, впрочем, уж не печалит: ты не будешь, о, никогда больше не будешь скитаться по снулым, пахнущим блокадой, чужим домам, умирающим вместе со страшными своими тенями в адских дворах-колодцах.

«На тебя истрачено несколько тысяч долларов! Тебе показан весь мир! Ты променяла наши отношения на своё благополучие! Меня пригласили в Германию, да, преподавать, да, мой роман, который кажется тебе таким скучным, переведён! Мне дают профессорское место! Да, я оставляю семью в Штатах, дети привыкли, зачем им менять школу, все эти стрессы… Но ты… Ты же могла бы прилетать ко мне, мы могли бы путешествовать!.. Просто встречаться!.. В дальнейшем, когда-нибудь потом, мы смогли бы жить вместе… да, в арендованной квартире, да, я не могу развестись… а ты всё истратила на жильё! Как ты могла?.. Неужели это так важно для тебя — какие-то квадратные метры?.. Да, у меня кредит — и нет нормального брачного контракта! Меня разорят в случае развода — ты хочешь пустить меня по миру? Меня и моих детей?.. Ты знаешь, как разводят в нашем штате?.. Ты знаешь, сколько стоят адвокаты?.. О, мне казалось, чувства преодолеют любые границы, но ты… ты… ты просто купила квартиру… КВАР-ТИ-РУ!.. Квартиру себе… Твоя меркантильность не знает границ… Может, ты просто завидуешь?.. Завидуешь тому, что есть у меня?.. Дом, семья, другая — действительно достойная — страна, американский паспорт?.. Признайся: ты завидуешь моему американскому паспорту?.. Окей, как бы там ни было: ты должна компенсировать стоимость трёх последних поездок. Я хочу получить свои деньги обратно».

Мёртвые бабочки, летящие в электроящик, кремированы. Картонная, обклеенная крафтом, коробочка с дарёными украшениями, отправлена по известному адресу в Берлин, в Берлин… Там, в коробочке, побрякушки заветные головушки и сложили — что змейка на палец, что zero на шею, что цепочки-браслеты да серьги-колечки. Плата за наваждение, — крутит у виска Нина, — плата за наши ночи и дни?.. Плата за то, что мне приснились чужие «узы»?.. Но у меня нет, попросту нет сейчас столько денег! О, Мой Будда, я отсчитала риэлтору, перевела юристу, отстегнула строителям, отдала в банк… Сделала ремонт, купила простые вещи — простые вещи для простой жизни… Я устала от аэропортов, устала от отельных «love you too…», когда Х. забывается и переходит на английский!.. Я так и не поняла, как истончается вся эта человечья «любовь»… куда делся наш Стамбул, где под крики муэдзинов мы просыпались и слушали, как синхронно стучат сердца, куда исчезла залитая солнцем Прчань и был ли на самом деле разрисованный, весь в граффити, белградский поезд-мираж?.. Помнишь, мы, мокрые как мыши, не могли расцепить рук и выйти, наконец, из купе… А Пе́рге — застывший от отчаяния город мёртвых?.. Не туда ли ухнуло всё после той вьетнамской деревни, где по РОДИНЕ бегают толстые крысы, а Феллини и в ус не дует?..

И вот тогда-то крик муэдзина протыкает изнывающий от лжи воздух — протыкает подобно игле, вспарывающей живую дымящуюся ткань живого ещё тела. И вот тогда я провожу день, провожу день за днём вокруг пальца, убиваю рыдающего киндера, колотящегося что есть силы об пол, да об пол же! — того самого киндера, молящего о кукле: Она на верхней полке, Она в фарфоровой коже, волосы Её черней тоски, глаза Её ярче звёзд, губы алей роз, а как идёт Ей мантилья!.. Я не жду, что Карменсита станет моей, вообще ничего не жду, как вдруг, внезапно, обнаруживаю себя в отпуске: и вот уж пью ледяное, и смотрю на облака, и впечатываюсь костьми да кожей в белый горячечный песок чужестранья, отсчитываю юги, эоны, тысячелетия, века, миги — Krisа, prosti! — конец фильма, хлопушка остаётся в кадре ещё секунду после удара.

ДИПТИХ

серенада первая

[КТО-ТО, В ПАРИЖЕ…]

Кто-то, в Париже — «Париж прекрасен, но он смердит» [74] — чувствует то же, что и я. Не суть, «она» или «он»: важен сам факт её/его существования. Qui a — ки э — fonde cette ville — фонде сэт виль?.. [75]

Вы можете не расслышать. Или усмехнуться. Сделать такой-то или такой-то вид: это ничего не изменит, ведь я — воровка огромного города, воровка целой улицы, а значит — богачка!

Краду дождь, воздух, асфальт, свет фонаря, мелодию французского аккордеона: жизнь назад, в переулке. А он/а, чей язык мне, невежде, неведом, уже дышит в затылок. От этого слегка не по себе — двойник («нечисть»?): так и идёшь прямо по воздуху, и памятники на тебя — снизу вверх…

Je voudrais — жё вудрэ — commander une — командэ юн — communication avec Paris — комюникасьон авек Пари [76]… C’est urgent! — Сэ тюржан! [77] «А ты? Ты видишь смысл, в своей Франции?» Мне отвечают на загипсованном унисексе: «Девятого июля в Париже дождь. Ветер западный, пять метров в секунду. Температура днём плюс двенадцать-четырнадцать».

Да вот же, вот мой двойник, видишь? Бредёт по кварталу Дефанс: запрокинув голову, разглядывает выпуклости небоскрёбов и впадины немыслимых, каких-то инопланетных, геометрий. Я же бреду по Маросейке, сворачивая то в один, то в другой переулок: в них ещё можно закружиться, но раствориться — уже нет. Или это я бреду по кварталу Дефанс, а мой двойник — по Китай-городу?..