Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 28

Полжизни, что такое полжизни, пожимает плечами Аэс, вручая Кире хрустящий, немного мятый, мешочек формата чуть больше А5 — именно в такие и кидают обычно чулочно-носочные изделия на сэйле: она различает сначала цвета (белый, ядовито-малиновый), и только потом замечает не отслеженную Аэс надпись. Капроновая стрекоза: всё тем же белым — всё по тому же ядовито-малиновому, spa-si-bo… Кира отводит глаза от б л и ж н е г о, который («Ближний, Ближний, я — твой Дальний, как слышимость? Приём!») так и не научился делать подарки (не обязательно те, до которых можно дотронуться), ну или, на худой конец, хотя бы со вкусом их упаковывать. И если он, самый твой ближний, думает задним числом Кира, «по высшим эзотерическим причинам» не столь не может, сколь не желает тебя радовать, ей-ей, не стоит надеяться, будто ваш банальный электронный эпистолярий превратится когда-нибудь в переписку Королевы Анны [61] и Сары Джеггинс, ес?..

Что такое страх, думает всё чаще Аэс, и сама же себе отвечает, удивляясь люмпеновскому wordочку: страх — это п о д л я н а. Подляна, сидящая в каждом человечке. Подляна, мешающая дышать. Пытка иллюзией — да что там! Ад земной… Что-то вроде лю и нелю́, только без деления на ч/б. Без бинарной этой логики типа гут-антигут, позитифф-негатифф, etc. Боится ли она, Аэс, терять?.. Недавно Кира — как бы мимоходом, вскользь — поинтересовалась, «зачем я тебе», и Аэс пожала плечами — «не знаю, не заморачивалась» (кстати, не лгала). Кира, глупыха, та ещё бесприданница: «Я любви искала — и не нашла»… Вот он, главный страх, и её, Аэс, тоже — не найти: самый страшный на свете страх! — или найти не там, или не ту, или не того… Всегда не там, всегда — не тех!.. Про то, что э т о искать надо днём с фонарём в себе и-др. — и-пр. восемь-дыр, вестимо, известно, — да кроме бестелесной субстанции есть ведь ещё телесная, требующая некоего (назовём сие так) техобслуживания, что, впрочем, поправимо — белок же когда-нибудь распадётся, улыбается Аэс. Распадёцца, смеётся Кира громче обычного, распадёцца, la-la!.. Но если подойти к страху как к одному из выпуклостей экзистенциализма, как к одной из красных его нитей… рассмотреть вначале обычный, а потом безотчётный — ту самую метафизическую т о с к у, bla-bla, которая и делает невыносииииииимым… баста, kiska, займись-ка делом — приглуши свет!..

Тысячная доля секунды: лишь в ней — вечность, вот Кира и хочет удержать за вожжи ускользающий миг — удержать, дотронувшись, едва коснувшись, этого дурацкого «хлястика», будь он неладен: затянуть — на чём — петлю? Поставить — на ком — крест? Ваши чувства радиоактивны, сообщает закадровый голос.

«Думаю об эТОм, а ты — на море? с моря? — едешь? летишь? А теперь: не об эТОм думаю, а ты словно читаешь ТО самое, но будто п о с л е, после всего… ТО есть две разные Я, две разные Ты: догоняешь?..» — Кира мечтает попасть в Страну Логофагов [62] и, вкусив лотос, кое о чём забыть. Нет ли у кого лишнего билетика? На ближайший проходящий? А? Не найдётся лишнего, нет? И у вас? И вы тоже — тоже не сдаёте?..

В её снах горячо, цитатка.

Ну и ещё. Это страна, в которой нет дезодорантов, страна, в которой все едут на работу в автобусе [63] — Аэс не помнит, кто это сказал, сказал ли именно ей или просто в воздух. «…и не надо ко мне так прижиматься — а как вы хотели? — а я никак не хотела, я хотела, чтоб автобус был пустой — а так бывает? — бывает, если вы пахнете другими духами — не понимаю — этот мир пуст…» Сны Аэс похожи на клипы, а вот сегодня всё иначе: сегодня ей снилась Натали — долго, волшебно, бесстыдно… Сколько прошло лет, а она всё никак не может забыть жалящие, до костей прожигающие, слова: «Мне не нужен чужой киндер. Что я должна делать с твоим некрасивым заморышем?» Так и сказала: «с твоим некрасивым заморышем» — определение, в общем-то, походило скорее на правду, если б не та оговорочка, что з а м о р ы ш был её, Аэс, сыном, ради которого, собственно, и терпела она номинального своего М, утешаясь тем лишь, что husband исправно охотится на деньги и приносит раз в месяц сносную добычу: что ж, социальное её шлюшничество (увы-увы, Аэс знает, о чём говорит) узаконено брачными узами, ну а liubov — «людь бога ведает» ли? — область фантастики, во всяком случае, для неё; во всяком случае, здесь и сейчас… «Без Тебя я — ничто, — вспомнила вдруг Аэс и заплакала от жалости к себе. — Без меня Ты — ничто» [64].

Оно живое? спрашивает Аэс. Да, отвечает Кира, щёлкая мышкой: «Универсальная самообучающаяся экспертная система», в начало игры, ок. Оно хрюкает? Нет. У него есть грива? Нет. Колючая? Нет. Крякает? Нет. Это чувство? Нет. Это часть тела? Нет. У неё есть дедушка? Нет. Видит в темноте? А чёрт её знает: фасетчатые глаза…. Жарче роз благоуханье, звонче голос стрекозы? Тютчев! Хлопает в ладоши Аэс. Всё будет так, как будет, всё будет так, как ты захочешь, шепчет Кира, главное лишь знать, чего ты на самом деле хочешь: только тогда получится, только тогда, иначе — никак, иначе — крышка! И мне не стыдно, не стыдно, слышишь?.. Я потеряла весь стыд: да и что такое с т ы д, как не ложный страх? И что такое ложный страх, если не можешь дышать, если между явью и сном проходишь? Туда-сюда, как тень… Думаю, как только я окажусь в точке твоей определённости, меня тут же не станет… точнее, сразу разорвёт… от счастья и разорвёт. — Я вишу над шариком, отворачивается Аэс к стенке, и это мне, мне кажется, будто скоро меня не станет, слышишь? Что разорвёт от боли. Я ведь готова была… на всё ради неё готова… Тогда, в прошлой жизни… Дом собиралась оставить… что говорить! Сына бросить могла… М не в счёт… Где кроха, плакавшая над «Белым Бимом», мечется по постели Аэс, где я?.. — Передо мной, Кире приходится держать её за руки, кроме нас здесь никого нет… И если она, эта самая кроха, решит изменить ситуацию… если поймёт… вдруг… что э т о нужно и ей тоже… тогда она почувствует, как из точки G начинают расти крылья… И тогда я скажу ей: «Привет, Малыш!» — и Карлсон прилетит, он ведь обещал верну… — НЕТ, кричит Аэс, НЕТ, НИКОГДА, НЕ-ЕТ!

И Карлсон не возвращается.

Круглая дата — уже и ещё только одновременно: Кира не знала, много это или мало, три плюс ноль — ей было, в сущности, всё равно: она думала — столько з и м, что л е т, быть может, попросту не бывает, не может быть… «Сколько вам зим?» — не спрашивает прохожий, когда она, кутаясь в шарф, спешит из пунктика А в пунктик А — так замыкается кандальное rondo: низкая азбучная истинка январского понедельника — утро, снег, темень… и вот её уже будят, безжалостно вторгаясь в сон: «В садик пора! В школу! В институт!» — на работку уже сама, сама-а: рань-то какая, топ-топ, да кто ж её только придумал, работку эту? Но вот завтра она, Кира, никуда не пойдёт — завтра она обнулит великолепную свою тройку (семёрка… так где же ваш туз, графиня?..) Завтра к ней приедет Аэс… Аэс, Аэс… Зажмурившись, Кира попыталась представить, как это будет, но перед глазами замелькали ни с того ни с сего листья — оранжевые, жёлтые, красные: стремительно почернев, они превратились в самые обыкновенные трупики, только и мечтающие, что о снежном саване: тут и сказке конец — Дама Пик, абзац, Enter.

Поднявшись на цыпочки, она переворачивала листки отрывного календаря: сколько ещё до тридцать первого? Ну-ка, ну-ка… А если выбросить остатки густого супа за батарею, как Аэс — тогда ещё Нюта — нередко делала, взрослые наверняка ничего не заметят: подъе́здные запахи что хочешь перебьют — до третьего этажа пахнет мёртвой курицей, до пятого — плебсовским оливье… «Мамочка, какая ты красивая! — Не трогай, причёску испортишь! Юра, да заберите, наконец, от меня ребёнка!..» Шум, доносящийся с кухни, гонит воспоминания прочь: сын, с виноватым видом потирая коленку, дебиловато улыбается — это не делает его, впрочем, хоть сколько-нибудь симпатичней. Ну да, ну да, Натали, «твой некрасивый заморыш». Урод — меткое и единственно возможное школьное прозвище… Вероятно, когда-нибудь Аэс и накопит на пластику: можно ведь под-кор-рек-ти-ро-вать и уши, и нос, и губы… а будет ли мальчик?.. Аэс не знает, Аэс курит одну за одной, одну за одной: нет-нет, сейчас не до праздников — да она просто не выдержит! Тем более что Кира захочет, выпив, «чего-то большего»: того, чего она, Аэс, — во всяком случае, сейчас, — не сможет ей дать. Нет-нет, она не станет приезжать к ней по расписанию: перебесится — простит …от нелюбви до невеселья — когда-то ведь и ей, Аэс, было тридцать: Натали даже не вспомнила… — под Новый год, под воскресенье — неужто она отыгрывается на Кире? — плывёт красотка записная — неужто она до такой степени цинична?.. — своей тоски не объясняя [65] — а может, просто чудовищна?..