В тени рябины (СИ), стр. 12
— Фиалка, — звал он каждый раз всё ближе. И обретя голос, преследователь будто стал ещё опаснее.
Она чувствовала его присутствие за спиной. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Тьма сгущалась, давила на виски.
А потом в пятницу она ощутила прикосновение.
Чья-то твёрдая рука легла ей на плечо. Тело прошибло током, но не столько от шока и страха, а сколько от осознания, что прикосновение не кажется чужим и холодным, а скорее родным и тёплым, как объятия мамы. Словно она знала преследователя. Но откуда?
— Обернись, — прошептал голос.
И она почти обернулась. Почти.
В тот самый миг, когда она начала поворачивать голову, когда страх и любопытство смешались в груди в один тугой узел, амулет на её шее вспыхнул жаром.
Рубин обжёг кожу сквозь ткань ночной рубашки. Волна тепла растеклась по телу, разрывая липкую паутину ужаса. Фиалка почувствовала, как рука на плече дрогнула, ослабла, а затем исчезла совсем. Тьма позади неё беззвучно вскрикнула, и у Фиалки невольно защемило сердце. Она сделала преследователю больно. Очень больно.
Вдруг она ощутила его боль, как свою, и внезапно остановилась, не в силах больше сделать ни шагу. Он бы догнал её сейчас. Но не мог. Его пронзило сильнее, чем её, тогда как Фиалка ощутила лишь тень его чувств.
А потом Фиалка проснулась.
Она сидела в кровати, вся мокрая от пота, с колотящимся сердцем и амулетом в руке. Рубин пульсировал в такт пульсу, будто только что совершил невероятное усилие. За окном шелестела рябина, ветви царапали стекло, словно просили впустить.
Фиалка долго сидела так, приходя в себя, и думала: рассказать маме? Сказать, что голос стал ближе, что он почти коснулся её, что амулет спас?
Она даже встала, даже накинула халат и вышла в коридор. Спальня родителей была совсем рядом, свет не горел — родители всегда ложились до полуночи и заставляли так поступать своих детей, ведь основная работа начиналась задолго до рассвета. Но мама бы приняла её. Достаточно было просто постучать, просто сказать...
Но Фиалка остановилась.
Она представила, что будет дальше. Мама побледнеет, побежит к дедушке, они наденут на неё ещё больше оберегов, будут сидеть у её кровати по ночам, сторожа сон. А в субботу её никуда не отпустят. Запрут в доме, окружат рябиновыми ветками, будут читать заговоры и жечь травы.
И Бобби будет ждать её у рябиновой рощи один. А потом уйдёт. И больше никогда не посмотрит на неё так — будто она не Фиалкастрофа, а что-то драгоценное.
— Всего одна ночь, — прошептала Фиалка, глядя на мамину дверь. — Одна ночь и я уйду. А когда вернусь, расскажу всё. Обязательно расскажу.
Она вернулась в свою комнату, забралась под одеяло и сжала амулет в кулаке. Он всё ещё хранил тепло.
— Ты защитишь меня, правда? — шепнула она ему. — Потерпи ещё ночь.
Фиалка закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Впервые за долгое время. Будто амулет не просто защитил её той ночью, но и договорился с тьмой об отсрочке.
С Бобби Брауном они не пересекались. Ни одного общего урока, ни одной случайной встречи, их графики разошлись, будто кто-то нарочно рисовал расписание, чтобы держать их на расстоянии. Судьба словно дразнила её, позволяя лишь краем глаза замечать его фигуру в дальнем конце коридора, ловить обрывки его низкого смеха в столовой, вдыхать запах дерева и корицы, который, казалось, витал в воздухе повсюду, куда бы она ни пошла. Будто он только что был здесь и ушёл точь-в-точь за минуту до её прихода. Будто играл с ней в кошки-мышки, заставлял сердце биться чаще от одной только мысли о нём.
Эбби тоже сходила с ума.
К великому негодованию учителей и к полному безразличию самой Эбби, она наплевала на учёбу с высокого дерева своих кудрявых амбиций. Все свободное время — а его, благодаря игнорированию домашних заданий, стало много — она посвящала одному: превращению Фиалки из деревенской простушки в современную городскую красавицу. Конечно, только чтобы не выделяться в городе, а не для того, чтобы кое-кого очаровать. Конечно, совсем не для этого.
Вечерами они сидели в любимом кафе «У Джеффа», где подавали просто восхитительные вафли с топпингами: шоколадными, карамельными, ягодными, ореховыми. И, конечно, со взбитыми сливками, смешанными со сгущённым молоком и посыпанными шоколадной крошкой так щедро, что казалось, будто ешь само воплощение наслаждения.
Фиалка обожала это место. Любила до такой степени, что однажды даже устраивалась туда на подработку, мечтая увеличить количество карманных денег и проводить больше времени в уютной атмосфере, пропитанной запахом ванили и счастья.
Её уволили после первого же рабочего дня.
Фиалке оказали великую честь для новичка — как ей тогда торжественно объявили. Ей позволили самой воспользоваться вафельницей. Святая святых, сердце кухни, источник того самого счастья, что подавали посетителям.
И это оказалось фатальной ошибкой.
Она только налила тесто на горячую поверхность и захлопнула крышку, как из вафельницы повалил густой чёрный дым. Через мгновение вспыхнуло яркое пламя. Следом сработала пожарная сигнализация, распугавшая всех гостей жутким воем, а спринклеры на потолке обрушили на пол тонны воды, затопив всё вокруг по щиколотку.
Последствия оказались не такими уж ужасающими. Надёжно заламинированные меню не испортились, как и вся документация, спрятанная в сейфе. Из техники пострадала только та злополучная вафельница — и, по словам Джеффа, «она уже давно просилась на пенсию, просто выбрала самый драматичный способ ухода». Ну и школьный проект какого-то мальчишки — кажется, того самого, что показывал ей неприличный жест в коридоре, — который он по глупости разложил на столе в кафе. Ну кто делает школьные проекты в кафе, где на них могут остаться если не следы от пожара, то жирные пятна и кляксы шоколада? И, конечно, пострадала репутация Фиалки, для которой после этого случая закрылись почти все двери для подработок в городе. Больше никто не хотел рисковать своим бизнесом, в котором техника давно стала неотъемлемой частью.
Почти все.
Вечерняя помощь с лошадьми и работа в огороде у родителей поощрялась небольшой денежкой, и на большее Фиалка не замахивалась. Судьба явно намекала, что техника и она — две несовместимые вещи.
Хорошо хоть заходить в кафе и садиться за самый дальний столик не запретили. Без любимых вафель Фиалка не прожила бы и недели. За тем столиком последние дни до праздника подруги и проводили время.
Эбби вооружалась своей огромной, размером почти с чемодан, косметичкой и наносила на веки, щёки и губы Фиалки тонны грима, так что к вечеру лицо казалось опухшим и чужим. Помимо этого, Эбби подносила к лицу подруги лоскуты ткани, которые доставала из той же бездонной косметички — и как только всё это там помещалось, оставалось загадкой. На большинство тканей она фыркала с глубочайшим презрением, будто принесла лоскут не из собственного дома, а нашла в помойном ведре на задворках города. Под нос Эбби бормотала: «Тускло», «Грязно», «Примитивно», «Боже, это же прошлый век». Она поставила перед собой задачу: сделать из подруги королеву бала на её день рождения. Не просто красивую — сногсшибательную. Не просто нарядную — божественную. Чтобы Бобби Браун, увидев её, забыл, как дышать.
— Ты должна сиять, — вещала Эбби, водя кисточкой по векам подруги. — Сиять так, чтобы он ослеп. Чтобы забыл, как дышать. Чтобы проклял тот день, когда посмел встречаться с этой куклой Еленой.
— Эбби, — мычала Фиалка, боясь пошевелиться, чтобы не смазать макияж. — Я просто хочу, чтобы всё прошло хорошо. Не надо никого ослеплять.
— Глупая, — фыркала Эбби, добавляя ещё слой блёсток. — Ослепление — это база. Без базы никуда.
В пятницу, после уроков, Эбби вручила Фиалке объёмный свёрток, перевязанный атласной зелёной лентой. Фиалка искренне поблагодарила её, добавив, что рада, что подруга отказалась от мысли перевязать лентой её саму. На что Эбби, сверкнув глазами, ответила, что идея всё ещё в силе, и она её непременно реализует, если свидание с Бобби Брауном сорвётся из-за того, что Фиалка струсит в последний момент. Эбби взяла с неё честное слово открыть свёрток только в ночь субботы, перед самым выходом. При этом Эбби так светилась изнутри предвкушением, что у Фиалки чесались руки разорвать упаковку прямо на месте, чтобы увидеть реакцию подруги на свои эмоции.