В тени рябины (СИ), стр. 11
Он перевёл взгляд на Фиалку, и в глазах его стояли слёзы.
— Проснувшись, я чётко помнил эту птицу. Она не ушла от меня в реальности, осталась где-то в самой глубине души, и я понял, что именно это тебе нужно.
Он взял амулет в руки и поднёс к свету. Рубин вспыхнул, загорелся изнутри, и на стенах заплясали алые крылатые тени.
— Я понял, что тебе нужна не просто защита. Тебе нужна свобода. Свобода выбирать свой путь. Свобода быть собой — не той, кого видят другие, не той, кого хотят из тебя слепить, а той, кем ты являешься на самом деле. Свобода парить над обстоятельствами, над страхами, над чужим мнением. Свобода подниматься, когда мир пытается тебя раздавить. Ты создана не для того, чтобы прятаться, Фиалка. Ты создана летать.
С этими словами он надел амулет Фиалке на шею.
Дерево легло на кожу тёплым, почти живым прикосновением, будто не мёртвый материал, а продолжение её собственного тела. Рубин пульсировал в такт сердцу — раз, ещё раз, ещё, — настраиваясь на одну с ней волну, входя в резонанс с каждой клеточкой. Маленькие, хрупкие на вид крылья коснулись ключиц, и Фиалке показалось, что по телу пробежал электрический разряд — от шеи до самых пят, заставляя волоски на руках встать дыбом.
— Красиво, — выдохнула она, рассматривая амулет. Он лежал на груди, как живой, как часть её. И это казалось правильным.
— Красиво, — согласился дедушка Колин. — Но красота — не главное. Помни, Фиалка: крылья — это не только свобода. Это и умение подняться над тем, что хочет тебя раздавить. Это вера в то, что падение — не конец, а только начало полёта. Это знание, что даже в самой глубокой тьме ты сможешь найти путь к свету.
Он взял её лицо в свои тёплые, мозолистые, пахнущие травами и воском ладони. Кожа его была шершавой, как кора старого дерева, но прикосновение — нежным, как лепесток. Он заглянул ей в глаза.
— Что бы ни случилось с тобой, девочка моя. Какие бы тени ни пришли за тобой во тьме. Какие бы голоса ни звали тебя, обещая лёгкие ответы или лёгкую гибель. Ты справишься. Ты сильнее, чем знаешь. Ты — наша кровь. Наша сила. Наша надежда. И эти крылья — это вера, что ты всегда найдёшь путь. Всегда поднимешься к вершинам, как бы глубоко ты ни упала.
У Фиалки защипало в носу от непрошеных слёз. Они наворачивались на глаза — горячие, солёные, обжигающие.
— Дедушка...
— Тс-с-с. — Он покачал головой, останавливая её. — Не надо слов. Просто запомни, что ты любима. Что за твоей спиной стоят все женщины твоего рода — те, что были до тебя, и те, что придут после. Они будут защищать тебя, даже когда ты не будешь этого чувствовать. А когда придёт время — когда мир потребует от тебя выбора — не бойся расправить крылья. Не бойся быть собой.
Роза кашлянула, привлекая внимание. Она встала с дивана и подошла к отцу. Её лицо было встревоженным, брови сведены к переносице, в глазах плескалась тревога.
— Пап. — Голос её дрожал. — Нам пора. Уже поздно. Её день рождения только в субботу, не напрягай её раньше времени. Ещё успеешь нагрузить наследством после.
Дедушка Колин кивнул, но не отпустил Фиалкин взгляд. Ещё секунду он смотрел на неё — долго, пристально, будто пытался передать без слов всё то, что не успел сказать.
— Идите, девочки мои. — Он улыбнулся, и морщины на его лице собрались в тёплые, добрые лучики. — Я люблю вас. И это никогда не изменится.
Фиалка хотела ответить, хотела сказать что-то нужное, но слова застряли в горле. Она только кивнула и позволила маме увести себя в сгущающиеся сумерки.
Ночью Фиалка долго не могла уснуть.
Она лежала в своей комнате и смотрела в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Амулет лежал на груди. Каждый вздох отзывался в нём лёгкой вибрацией, будто камень пел ей одному ему ведомую песню. Будто настраивался на ритм её сердца, вплетался в него, становился его частью.
Разговор не выходил из головы.
Они знали. Мама и дедушка знали что-то, чего не говорили ей. Что-то важное. Что-то страшное.
Шизофрения.
Пугающее слово снова всплыло в голове. Оно ползло по сознанию, как змея, оставляя за собой скользкий след.
Фиалка читала о ней. Наследственное заболевание. Часто проявляется в позднем подростковом возрасте. Галлюцинации. Голоса. Бред. Потеря связи с реальностью.
Неужели это всё? Неужели они просто не хотели портить ей детство, не хотели, чтобы она росла с клеймом «больной»? Неужели ждали, когда она подрастёт, чтобы сказать: «Доченька, у тебя болезнь. Всё, что происходит вокруг, только мерещится тебе. Все эти сны, все эти голоса, все эти страхи — просто твой больной мозг»?
Но тогда зачем амулет? Зачем все эти разговоры о крыльях и свободе, о тенях и голосах, о силе и защите? Если это просто болезнь — почему всё так таинственно? Будто они и правда верят в загадочное зло за пределами их городка, а не просто следуют давним традициям, уходящим корнями в деревенское суеверие.
Фиалка сжала амулет в кулаке. Рубин впился в ладонь острым краем, но она не разжала пальцы. Боль была настоящей. Осязаемой.
— Я не хочу об этом думать, — прошептала она в темноту. — Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.
Потому что если она начнёт думать — расклеится. А расклеиваться нельзя.
До субботы — два дня.
Два дня вести себя нормально. Не привлекать внимания. Не накосячить. Не дать родителям повода запереть её дома, окружить ещё большей защитой, спрятать от мира за живой рябиновой стеной.
Два дня — и она сбежит.
Из этого дома. Из этого городка. Из этой рябиновой клетки, которую родители построили вокруг неё с любовью, но которая всё равно оставалась клеткой. Даже с золотыми прутьями, даже с самыми лучшими намерениями — клетка есть клетка.
Два дня — и она увидит Бобби.
Бобби Браун. Мальчик, от одного взгляда которого у неё подкашиваются колени и пересыхает в горле. Который смотрит на неё так, будто она — не Фиалкастрофа, не ходячая катастрофа, не посмешище всей школы, а что-то драгоценное. Который позвал её в ночь, в город, в приключение — подальше от рябиновых ветвей, от шепчущих предков, от всего, что душило её всю жизнь.
— Просто дожить до субботы, — прошептала Фиалка, глядя в потолок. — Просто не сойти с ума до субботы. Просто сделать это.
Она повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Амулет на груди пульсировал в такт сердцу. За окном настойчиво шелестела рябина. Ветви царапали стекло.
Но Фиалка уже не слышала.
Она проваливалась в сон — туда, где её ждала роща. Где ветви смыкались над головой непроницаемым шатром. Где шаги за спиной звучали всё ближе, всё отчётливее. Где её ждали ответы на вопросы, которые она боялась задать.
Глава 3.
Глава 3.
Суббота приближалась быстро.
Пугающе быстро.
Фиалка буквально не заметила, как пролетели эти дни — среду будто вырезали из календаря, четверг растворился в тумане школьных коридоров, пятница пронеслась вихрем, не оставив после себя ничего.
Всё это время она действовала на автопилоте. Тело ходило на уроки, жевало еду, отвечало на вопросы, даже умудрялось улыбаться в нужных местах и кивать в такт чужим разговорам. А душа парила где-то высоко над их проклятым городком, который вдруг стал слишком тесным для той, что собиралась расправить крылья.
Но ночами... ночами всё было иначе.
Стоило Фиалке закрыть глаза, как тьма смыкалась над ней, и она снова оказывалась там — в бесконечной рябиновой роще. Ветви хлестали по лицу, ноги вязли в мягкой земле, а сердце колотилось где-то в горле, потому что за спиной слышались шаги.
Они становились всё ближе с каждой ночью.
В среду преследователь был ещё далеко — просто тень на периферии сознания. В четверг Фиалка впервые отчётливо услышала тяжёлое, ритмичное дыхание, будто гонка была тяжёлой не для неё одной.
И все эти ночи она отчётливо слышала:
— Фиалка.
Её имя, произнесённое шёпотом, прозвучало так близко, что волосы на затылке вставали дыбом. Она боялась обернуться и увидеть то, что преследовало её столько лет. Голос был низким, глубоким, и в нём звучало что-то знакомое. Что-то, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и упасть в эти объятия, раствориться в этом зове.