Поколение М, стр. 9

Хипарь Брыкин до сих пор не явился. Самый ненадежный элемент во всей труппе, постоянно опаздывает. Но он из марсиан, появится только в третьей сцене. Главное, что Лолка с Норкой подтянулись, так что космонавты все в сборе. Можно запускать первый акт.

Елки-моталки! Будем мы начинать или нет?

Решил: пойду-ка подожду перед директорским кабинетом.

И очень правильно сделал.

Режиссер расхаживал по коридору, чем-то сильно взволнованный. Шевелил губами, жестикулировал.

— Что случилось? Кто звонил из горкома? — кинулся к нему Слава.

Ресницы под выпуклыми стеклами растерянно захлопали.

— Он назвался, но я фамилию не разобрал. Какой-то ответственный товарищ, по голосу слышно. Ах, неважно кто звонил — важно что он сказал. Завтра спектакль не состоится.

Мысленно застонав — как чувствовал! — Слава всё же не дал себе запаниковать.

— Нет, кто именно звонил, очень важно. Может, из секретариата кто-то, напутал. Попробуйте вспомнить. Митрошенков?

— Нет. Длинная такая фамилия, пятисложная, с ударением на предпоследнем «а». Как «Гиппопотамов».

— Скоробогатов? — ахнул Слава.

— Да-да, очень похоже.

— Это большой человек. Секретарь по идеологии. Значит, правда… Неужели всё было впустую…

Голос сорвался, задрожал. Но Слава одернул себя. Ничего не впустую. А Лида?

— Нет, нет, это не плохая новость. Наоборот, очень хорошая! — Ресницы замигали еще быстрей. — Товарищ Скоробогатов сказал, что наверху принято решение…

Придвинулся, понизил голос. Слава послушал — перехватило дух. Натурально: вдохнул и не выдохнул.

— Вот хожу, думаю, как поторжественней сообщить труппе. Иди, скажи им, что репетиция начнется через пятнадцать минут. Только гляди! — погрозил пальцем. — Никому. Не срывай мне сценический эффект.

— Обещаю, — кивнул Слава и понесся назад. Рассказать Лиде. Не в зале, конечно. Она непосредственная, завизжит или захлопает, или еще что-нибудь.

Прямо в розовое, очень красивое ухо (раньше и не подозревал, что уши тоже бывают красивыми) прошептал:

— Пойдем. Сейчас офигеешь.

Увел ее за сдвинутый занавес, в сумрак. Вполголоса сообщил потрясную новость.

Лида не только взвизгнула и хлопнула в ладоши, но еще и обхватила руками, поцеловала в щеку.

— Ой! С ума сойти!

— Не сойти, а свести. У тебя это получится, — шепнул он. И тоже ее обнял, а лицом прижался к лицу.

Сердце прямо выпрыгивало от близости к ней, от ее запаха.

Пообещал:

— У тебя всё будет. Всё! У нас всё будет.

У Лиды мечтательно смежились веки, а губы наоборот приоткрылись, и Слава впервые, впервые поцеловал ее не по-школьному, а по-настоящему, язык в язык, зубы в зубы. Раньше она всегда уворачивалась, выскальзывала из рук, но сейчас сама прильнула, сделалась хрупкой, податливой, Слава прижал ее к себе крепко-крепко, но через несколько секунд, тяжело дыша отстранился. Испугался: вдруг она почувствует, как оттопырилась ширинка. От стыда умрешь.

В темноте возникло светлое пятнышко, сделалось больше. Там кто-то затянулся сигаретой. В красноватом круге на миг возникло лицо Сереги Клычова. Сощуренные глаза смотрели прямо на Славу.

Он чертыхнулся. Лида обернулась, коротко рассмеялась, выскользнула за портьеру.

Огонек погас, лицо Клычова исчезло.

Слава досадливо качнул подбородком, последовал за Лидой. У него слегка кружилась голова.

СЕРЕГА КЛЫЧОВ

РАБОЧИЙ СЦЕНЫ

Сигареты считанные — чтоб блока «Примы» хватило на весь месяц. Эта была вторая, только что начатая, но пальцы смяли ее, и раскрошилась, пропала. Ожога он даже не почувствовал, грудь изнутри обожгло больнее.

Вот на кой люди сами себе муку устраивают? Ушел бы тогда сразу, как решил, и не было бы этой маеты.

Что такая работа на хрен не сдалась, Серега понял быстро. Послушал минут десять, как очкастый болботун-режиссер расписывает сколько всего напридумывал для спектакля, и сказал себе: ага, буду я вам за сороковник горбатиться — дворцы с космическими кораблями сколачивать. Главное вся шабашка — на один месяц. Мысленно выматерил Марьандревну из ЖЭКа, которая его сюда прислала. Тетка она добрая, но дура. Рядом с домом, говорит, и всегда в кино бесплатно сходишь. Как будто у него есть время по кинам расхаживать. Знает же, курица, что мать в больничке на полутора ставках убивается за сто двадцать, что сестра Танька в своей прачечной получает всего сотню с вычетами, а ее двойняшкам надо быть не хуже других. Опять же батяня, урод.

Что Марьандревна на почту пристроила, письма разносить, за это спасибо. Те же сорок рэ, но фигня, занимало час перед школой. А каждый вечер пилить-стругать, да еще у этого чокнутого Владимира Григорьевича, поди, будет семь пятниц на неделе. «По ходу дела придумается что-нибудь еще, это работа, в которой я привык руководствоваться вдохновением». Ага, щас.

Не сделал ручкой чисто из любопытства — посмотреть что за театральная студия такая. Начали подгребать актеры, на них тоже поглядывал. И всё больше злился. Они, значит, будут друг перед дружкой и перед публикой красоваться, а Клычов на них паши. Они чистенькие, он грязненький. Ты буржуй, а я рабочий, ты насрал, а я ворочай.

— Ладно, я подумаю.

Уже и поднялся со стула. Но тут в дверь вошла Самотина, и Серега будто оглох, один звон в ушах. Сел обратно, колени словно подломились. И на душе стало… Хер знает, как описать. Одновременно очень-очень хорошо и очень-очень плохо.

Потом много про это думал. И про Самотину, и про себя, и вообще.

Очень-очень хорошо, что на свете есть Лида. Он и не подозревал, чтоб бывают девчонки, просто смотреть на которых — радость. Может, только одна такая на свете и есть. И то что Серега по случайности, благодаря жэковской Марьандревне, ее повстречал, несказанное везение.

Очень-очень плохо, что к такой принцессе не подступишься. Серега Клычов ей не пара и никогда парой не будет. Так что скорее всего никакое это не везение, а наоборот, лютое несчастье, отрава на всю жизнь. Будешь с другими девчонками сравнивать, и нос воротить. Как если индюк влюбился в белую лебедь. Глазеет, как она круги по воде выписывает или в небе крылами машет, а сам шлепает по навозу и вокруг одни индюшки.

Что Лида ни делала — и даже если вообще ничего не делала, а просто тихо сидела или, как сейчас, дремала — оторвать от нее взгляд было трудно. А уж если улыбнется… Она всем улыбалась, и каждому по-разному. Серега это заметил, он про нее всё замечал. Ему тоже улыбалась, правда очень редко. За три недели только три раза. Он каждую из этих улыбок помнил.

Самое страшное что? Не то, что Лида никогда твоей не будет, об этом даже не мечталось. Страшно, что остальной мир, в котором Лиды нет, сделался еще поганей. Он и раньше-то был поганый, но Серега думал — это нормально, что жизнь серая, хмурая, муторная. Другая бывает только в кино. Или у богатых, кто в четырехкомнатных квартирах живет, в «жигулях» на дачу ездит.

Обычная жизнь — это как у них дома. Две комнаты на шестерых в коммуналке, конечно, не сахар, но многие ведь так. С отцом не повезло, лучше бы вообще никакого не было, ну так в ихнем дворе половина мужиков квасят, некоторые вообще не просыхают. Батя-то запивает трижды в месяц — после двух получек в артели и когда инвалидная пенсия. Раньше квасил суток по пять, сейчас пара дней — и всё, скисает, гнилой весь. Скорей бы уже сдох, паскуда.

Когда Серега то же самое сестре сказал, в сердцах, Танька пальцем у виска покрутила: «Ты чего? Он инвалид войны, у нас очередь на подходе. Помрет — нам на всех одну квартиру дадут, а так две: вам троим и нам». Права, конечно. Хоть поживет по-людски. Пускай без мужа и с двумя спиногрызами, но отдельно и без пьяного ора.

Сереге-то с матерью от козла безногого все равно никуда не деться. А ведь было время, давно, когда отец в рот не брал, держался. Сидел за столом серьезный, красивый, прямо на глазах из деталей собиралось чудо — настенные часы с кукушкой. Он тогда брал в артели работу на дом, руки у него хорошие. Глядя, как ловко они обходятся с инструментами, маленький Серега много чему научился. Что ног нет — за столом не видно, и легко было представить, что батя обыкновенный, как у других ребят, просто сидит.