Поколение М, стр. 88

В общем разговор предстоял ужасно ответственный и напряженный, Фарбер с утра на каплях.

Без четверти они оба сели к компьютеру. У Лидии трясутся руки, по коже мурашки, даже в глазах от волнения двоится. Это тоже следствие работы над ролью. Жена Лота в конце первого акта просыпает соль — ту самую, в которую она потом превратится — и жалуется: «Голова кружится, двоится в глазах». С Лидией в этот момент реально происходило то же самое.

Когда пришел мейл, они сначала подумали — от Спицыной. Но оказалось, от покойницы.

Лидия даже вскрикнула.

— Погоди, — сказал Фарбер. — Это же твоя знакомая. Разве она не умерла?

— Я ничего не понимаю, — прошептала Лида. — Но это плохая примета, очень плохая…

— Наплюй. И, конечно, не подключайся. У нас дело поважнее.

Но пять минут спустя пришел мейл от Спицыной. «Я, кретинка, забыла, что с Москвой разница по времени, освобожусь через час. Сорри».

Фарбер в сердцах выматерился, что с ним случалось крайне редко. Сказал: пойду на бульвар, пройдусь, успокою нервы.

А Лидия осталась. Присоединилась к встрече.

И не пожалела об этом.

Во время пандемии она один раз участвовала в необычной постановке «Пира во время чумы», это был зум-спектакль.

Сейчас вышло нечто похожее.

Монолог Жанны был очень сильным. Интонация обреченности пригодится для роли. Про небо, про деревья — как хорошо она это сказала!

Лолина патетическая тирада тоже была интересной. Сцена обличения — как у Аделы из «Дома Бернарды Альбы» или у Бланш Дюбуа в «Трамвае желаний». И уход эффектный: вместо разгневанного лица — черный квадрат. Теперь их стало три: Максим, потом Жанна и вот Лола.

«Счастье — что оно? Та же птица: упустишь — и не поймаешь», — с растерянно-удивленной улыбкой пела Лида, а в это время думала: господи, это же в точности финал нашего «Вишневого сада».

Там в последней сцене играет «Прощальная симфония» Гайдна, и все персонажи один за другим уходят с затемненной сцены, поочередно гася свою свечу. Остается только Раневская. Она сидит спиной к зрителям перед зеркалом, и там отражается ее лицо. (На самом деле это не зеркало, а монитор, и лицо дано в записи, крупно). Занавес закрывается, а Раневская так и не уходит. Сможет она расстаться с Садом, нет ли — понимай как хочешь. Совершенно новая интерпретация. Фарбер ее ввел только что. Он очень доволен этой идеей. Для «интеллигенции нижнего уровня» (его терминология) сцена считывается как трагическая дилемма эмиграционного раскола: уехать и бросить Вишневый Сад на вырубку — или остаться и стать свидетелем его гибели? Но самый драгоценный зритель, эрудированный, знающий историю симфонии, сумеет считать и сардоническую ноту.

Ведь там на самом деле никаких трагических коннотаций нет. Гайдн хотел пошутить. Князь Эстерхази никак не желал отпускать оркестр из своего имения, и музыканты жаловались своему капельмейстеру: хотим домой, у всех семьи. И Гайдн написал симфонию с намеком: мол, отпустите уже людей, ваша светлость, а то они сами один за другим разбегутся. Князь намек понял, и гастроли завершились. Так что никто не умер, все просто вернулись к себе домой.

«И Россия не умерла, а вернулась туда, где она чувствует себя дома, — сказал Фарбер. — В кромешную тьму. Но там горит одна-единственная, неугасимая свеча, и отражается в зеркале прекрасное, печальное женское лицо».

На этом настроении Лидия пропела и концовку:

У Валеры Савчука в глазах стояли слезы.

— Спасибо, Лидочка, — всхлипнул он. — Ты даже не представляешь, как мне нужно было это услышать.

ДУНАЕВСКИЙ

Всю ночь — то есть буквально всю — отмечали конец зачистки Мариуполя. Шеф, озорной человек, арендовал в Третьяковке зал Врубеля, потому что по случаю победы всем выплатили нехилые наградные. В рублях, а не в валюте противника. Ну и вообще красиво, когда столы накрыты среди шедевров живописи.

Однако возраст у Валерия Тарасовича был уже не тот. С молодыми орлами и даже с орлами среднего возраста наравне не поквасишь. Поэтому рано утром он был эвакуирован помощником с поля боя в состоянии «груза 300» — контуженном, полубессознательном. Из дороги домой запомнил только, как, проезжая по Кремлевской набережной, громко распевал «Утро красит нежным светом», а помощник просил петь потише. Окна открыты, из других машин смотрят, еще кто-нибудь снимет втихаря: военный начальник на солидном автомобиле, при мигалке, орет песни.

«Я не военный, я композитор, — веселился Валерий Тарасович. — Я Дунаевский, это моя песня. Хочу и пою».

Помощник Дима, непьющий спецназовец, спортсмен и ЗОЖовец, ходячий компьютер и эрудит, всё на свете знает, сказал на это, что песню «Москва майская» написал не Дунаевский, а Покрасс, слова Лебедева-Кумача.

Позывные «Дунаевский» Валерий Тарасович в свое время взял из советского патриотизма, в пику германодрочеру Вагнеру. Шефа это веселило. Свой «малый штаб» он называет Союзом Композиторов. Я тоже, говорит, музыкальный продюсер, Неиосиф Пригожин.

Еще одна его шутка про ближайших соратников, для очень узкого круга: Скотовод и Мясоруб. В смысле, один поставляет мясо, второй крутит мясо на котлеты. Слава и ордена достаются германскому композитору, а про советского композитора, слава тебе господи, кому не положено, знать не знает. Но при этом, как пелось в песне времен детства:

Валерий Тарасович в пожилом возрасте очень заценил старые песни. Они реально про главное. Мы — пилоты, небо наш родимый дом.

Самолет за последний месяц действительно стал родимым домом. В разъездах, то есть в разлётах Валерий Тарасович провел больше времени, чем в Москве. Но слово сдержал. Цифровые показатели обеспечиваются с опережением графика, и уже ясно, что поставленная задача, пятьдесят тысяч бойцов, будет выполнена.

Сейчас, конечно, запросы и параметры не сравнить с прежними. Тогда, для Африки и Сирии, приходилось отбирать зеков штучно — только тех, у кого боевой опыт или ценные навыки. И по зонам летал не личным самолетом, а рейсовым. Да еще каждого местного ФСИНовского барбоса надо было обработать, подогреть. Так себе удовольствие. Зато теперь прилетаешь падишахом, на личном «фальконе», встречают как высокое начальство, оказывают всестороннюю.

И главное впереди. Закончится пальба — композитор Вагнер поедет кормить мух цеце в Африку, на кой он тут нужен, а вот композитор Дунаевский исполнит песню «Широка страна моя родная». Потому что страна станет шире, прирастет лесами, полями и реками. И понадобятся руководящие кадры — управлять новыми просторами, отстраивать разрушенное, налаживать хозяйство. Это такие перспективы, такие возможности! Украинская фамилия «Савчук», а также место рождения отца, Харьковская область, окажутся серьезным плюсом.

Уже лежа в кровати, в спальне с плотно задвинутыми шторами, чтоб не слепило нахальное майское солнце, Валерий Тарасович сказал себе: с пьянкой надо завязывать. Когда пошла такая масть, обидно заработать инфаркт или инсульт. Всё, завязываю. Буду брать пример с моего образцово-показательного помощника.

Четкий Дима разбудил, как было велено, в семнадцать ноль ноль. Взбодрил энергетическим напитком, накормил горячим завтраком (или обедом?). Ровно в шесть, свежий и собранный, Валерий Тарасович уже садился в машину ехать на военный аэродром, с ветерком и мигалкой.

В десятый раз долбил Диме, чтоб не отходил от Игорька ни на шаг. Не давал ему лезть на передовую. И вообще: глаз не спускал.