Поколение М, стр. 34
На парней Лола тоже смотрела. Так, как привыкла смотреть на всех мужчин. Хоть чем-то напоминающие Каэра ей нравились, прочие оставляли равнодушной.
На Каэра немножко похож Дружинин. Не внешне. Каэр не такой конфетный красавчик, он намного интересней. Но чувствуется то же трудно определяемое, но сразу ощутимое качество, которым выделяются мужчины, прогибающие жизнь под себя. Как будто у них на всё есть право и для них «невозможного мало». Привычку без конца вставлять в свои мысли цитаты из русской литературы надо похерить, сердито подумала Лола. В новой жизни эта фигня не пригодится. Учись сыпать цитатами из английской и американской классики.
Сразу вспомнила строчки, соответствующие настроению:
То, что надо. Анна Бронте, самая неудачная из великих сестер. Умерла молодой, большого следа в литературе не оставила. У нас Шарлоттой является Норка, будущая звезда филологии, а моя стезя — колупаться с пишущей машинкой, хоть здесь, хоть в Америке.
Чушь. Главное различие с Норкой не в этом. Они обе попали в примерно одинаковый переплет, плакались друг дружке в жилетку, но вели себя по-разному. Норка влезла на высокоморальные котурны и себя не уронила. А Лолита Октябрева встала на карачки, напилась из лужи и потеряла остатки самоуважения.
Ничего. Мучительная, стыдная страница наконец перевернута. Два года унижений, два года! Если прибавить к тем трем, получается, что уже пять лет могла бы жить в Нью-Йорке.
Началось всё тоже в мае. Лоле поручили завезти чистовую перепечатанную рукопись олимпийского путеводителя «Welcome to the USSR» автору, журналисту из АПН. «Подфартило тебе, — сказала соседка по „курятнику“, как у них называли машбюро. — Я этого Константина Рыбарева пару раз видела. На Олега Янковского похож, так бы и съела».
Лола ехала по адресу, заранее портила себе настроение: дурнушка-крепостная и блистательный барин. «Принесла? Ну ступай, милая, ступай».
Журналист-международник проживал на шикарной улице Алексея Толстого, в шикарном новом доме желтого кирпича. Подъезд с вахтершей, около лифта фикус в кадке. Лола делалась всё мрачнее. Готовилась к унижению.
Открыл очень красивый блондин, неожиданно молодой.
— Здравствуйте, Константин Витальевич, я из издательства. Это рукопись вашей книги, на преднаборную читку, — хмуро сказала Лола.
Он сделал приглашающий жест, весело улыбнулся.
— Авторов на олимпийской печатной продукции не указывают. Давайте сюда «мой труд усердный, безымянный». Еще одно последнее прочтенье, и летопись окончена моя. Сорри, если придется вносить еще какую-то правку.
— Ничего, — в тон ответила Лола. — Засвечу свою лампаду, правдивые сказанья перепишу.
— Ого! — Красавец посмотрел с интересом. — А орешки непростые, всё скорлупки золотые. Слушайте, чудесная дева, я как раз завариваю кофе. Он у меня особенный, по сицилийскому рецепту. Идемте-идемте.
Очень легко и просто, как старую знакомую, взял за руку, повел за собой. На ходу все время на нее оглядывался — такими глазами на Лолу никто не смотрел.
Всё случилось не так, как она себе тысячу раз воображала. Без объяснений. Она уронила ложечку, оба наклонились поднять, столкнулись лбами. Каэр сказал: надо подуть, а то шишка будет. Не подул, а поцеловал. Сначала место ушиба, потом в губы.
Дальнейшее произошло совершенно естественно, будто по-другому и не бывает.
Лола была ошеломлена, ошарашена. Несколько дней ходила как во сне, не верила. Жизнь наконец началась! В двадцать пять лет, когда уже поставила на себе крест!
Но Каэр всё не звонил и не звонил. Свой телефон она оставила, а его номер записать не догадалась.
Через неделю возненавидела телефонный аппарат, около которого просиживала все вечера. За то что черный и за то, что по нему звонят не те. Еще через неделю сказала себе: забудь про него.
Не валяйся во рву некошеном, тем более что ты не красивая и не очень молодая. Случилось то, на что ты уже не надеялась, и спасибо. Мы едем-едем-едем в далекие края.
Стала двигать отъездную процедуру. А еще через пару недель Каэр вдруг объявился. Позвонил как ни в чем не бывало. Ты, говорит, что сегодня вечером делаешь?
Понеслась к нему. Осталась на ночь. До утра почти не спала, смотрела на него, чувствовала себя счастливой. Думала: отъезд подождет. А может быть…
Но Каэр снова пропал, надолго. Всё повторилось. Только теперь у Лолы был номер, и она несколько раз, усмирив гордость, звонила. Однако у Каэра телефон был с автоответчиком, иностранной новинкой. Трубку он никогда не снимал. И не перезванивал.
Погоревав, Лола опять начала двигать бумаги. И опять, на этот раз через полтора месяца, Каэр ее сбил.
Так оно и тянулось. То объявится и, как Тоцкий Настасью Филипповну, «развратит, распалит». То опять надолго исчезнет.
Докатилась до того, что часами торчала у его подъезда. Однажды увидела, как он выходит из такси с умопомрачительной брюнеткой, в обнимку. Оба хохочут. В другой раз Каэр привез блондинку, тоже очень красивую, не Лоле чета.
Со временем — не дура — вычислила его модус операнди. Она у Каэра проходит по категории резерва, причем второго или третьего разряда. Звонит, когда охота потрахаться, а никого получше вызвать не получается.
Но даже и с этим унизительным знанием Лола не порвала ниточку, всё держалась за нее. Лучше так, чем никак. И откладывала, откладывала отъезд, презирая себя.
Компульсивная обсессия (вот как это называется) была купирована не усилием воли, которой у Лолы совсем не осталось, а внешними обстоятельствами. В декабре она узнала — не от Каэра, а от девчонок на работе, — что «красавчик» женился на дочери министра и переехал жить за город. Ныне отпущаеши, сказала себе Лола. И включила третью скорость. Наконец сдала все документы вместе с заявлением. Получила загранпаспорт. Уволилась, выписалась. Одним словом, сожгла мосты.
Всё. Виза проставлена. Чеки Внешторгбанка на 200 валютных рублей получены. Послезавтра вылет в Вену, а там, Машка обещала, будет ждать вызов в Америку из HIAS.
Когда Макс позвал фотографироваться на память, Лола села с краю. Соседи улыбались камере, Жанка даже подмигнула, а Лола вымучивать веселость не стала.
Вернулась к столу. Смотрела на всех, как через стекло. Нет, через бинокль. Они были вроде близко, а на самом деле далеко. Они все вместе. Она одна. Они останутся, а она навсегда отсюда исчезнет.
Повернула голову вправо — туда сел Клычов, человек-невидимка. И вдруг заметила, что она тут не одна с похоронной физиономией. У Клычова лицо было еще мрачней. Но он, поди, вообще никогда не улыбается.
Что-то торкнуло — сказала:
— Ну и лицо у тебя, Клычов. Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?
Он повернулся. И спокойно так, даже лениво:
— Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.
— Ты… тоже?! — ахнула Лола.
Да нет. Не может быть!
Удивился и Клычов.
— В смысле — «тоже»? Тебе-то с чего прощаться?
На «тебе-то» она разозлилась. Еще и серый Серега будет на нее смотреть сверху вниз. Как будто она не способна ни на какие поступки!
Скажу ему, подумала. Пусть знает. Какая разница, все равно послезавтра меня тут уже не будет.
И сказала. Что уезжает навсегда. В Америку. У вас тут всё останется прежним, тысячу лет ничего не изменится, будете жить как партия прикажет. А у меня начнется новая жизнь. Не похожая на вашу.