Поколение М, стр. 33

Это-то ладно, это-то понятно. Однако час назад, когда вышла из автобуса перед кинотеатром, убогим произведением совархитектуры, тоже защипало в носу.

Не в архитектуре, конечно, дело. Просто вспомнила себя семнадцатилетнюю, такую глупую и такую трогательную.

Простояла так несколько минут. Потом из следующего автобуса вышел Макс Брыкин, заорал:

— О-о! Какие люди! Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел!

Он почти не изменился, тот же рот до ушей, только теперь стягивал патлы в конский хвост.

— Присоединился к культурным слоям населения? Прочитал Набокова? — улыбнулась она.

— Не обижай библиографа. Я читал всё на свете.

А какое впечатление на него произвела она? Видимо, никакого. В глазах Макса мужского интереса не считывалось — Лола всегда такое улавливала. Впрочем классическими мужскими взглядами «лицо-грудь-лицо» она была не избалована, поскольку лицо оставляло желать, а грудь как таковая отсутствовала.

Брыкин с шутливой галантностью наклонился, чмокнул руку.

— У вас пальцы пианистки, мадемуазель. Или мадам?

— Не пианистки, а машинистки. — Вопрос Лола проигнорировала. — Мое фортепиано — пишущая машинка.

Он удивился.

— Так мы коллеги! Я одно название, что библиограф. С утра до вечера перепечатываю всякое-разное. У тебя тоже девяносто в месяц, и ни в чем себе не отказывай?

— Поднимай выше. Сто двадцать. Я «оператор печатных устройств с иностранной клавиатурой», — процитировала Лола бумажку, выданную ей при увольнении. — За это полагается…

Не дослушав, Макс завопил:

— Лидка!

И кинулся к подъехавшей машине, из которой выходила Самотина. Дверцу ей придерживал Дружинин. Оба как с картинки сошли. Лолу пока не заметили.

Она отвернулась, направилась к входу, ощущая, как изнутри накатывает злость, перпетуум мобиле Лолиной жизни.

Двигатель заработал, зарычал те же десять лет назад, когда подло и жестоко зарубили на вступительном по литературе. От волнения Лола оговорилась. Назвала Некрасова «Николаем Александровичем», хотя только что, минуту назад цитировала Маяковского: «Вот Некрасов Коля, сын покойного Алеши, он и в карты, он и в стих, и так хорош на вид». Понятно было, что обмолвилась, но сволочь экзаменатор оборвал, сказал: стыдно не знать отчество великого русского поэта и влепил двойку. Еще и слово «русского» произнес с нажимом, антисемит поганый.

За дверью Лола разрыдалась, но не жалкими, а яростными слезами. В ней включился двигатель внутреннего сгорания. Внутреннее сгорание — хорошее название для запустившегося тогда процесса. Там же, в филфаковском коридоре, судьба подсказала, ради чего теперь жить. Пока Лола вытирала слезы и сморкалась, из аудитории вышла еще одна погорелица, с совершенно несомненной внешностью типа «сразу в Треблинку».

— Ревешь? — сказала. — Брось. Им же будет хуже. Я Маша. Маша Лившиц. Решила дать стране проживания шанс. Страна им не воспользовалась и поэтому пойдет на фиг.

Разговорились так, словно дружили много лет.

Машкины родители давно хотели уехать, это она ерепенилась. Любила русскую литературу, хотела ею заниматься. Семья у Лившицев демократическая, условились так: если Машка поступит на филфак — остаемся, нет — уезжаем.

Они через полгода и уехали. За это время Лола выяснила у новой подружки все подробности — как это делается. И обо всем договорилась.

Лившицы не подвели, через несколько месяцев пришел вызов от Сохнута. Едва дождавшись восемнадцатилетия, Лола отнесла заявление в ОВИР. Домашним ничего не сказала, решила — поставлю перед фактом.

Но попала на суку-инспекторшу. У каждого из этих скотов, Машка предупреждала, свои придирки, и управы не сыщешь. По закону совершеннолетней еврейке согласие родителей не требуется, но стерва с химзавивкой процедила: «У вас, гражданка Октябрева, отец инвалид 3 группы по зрению. Хотите его бросить — дело ваше. Кто предает свою страну, предаст и родного отца. Но вы уж представьте от него документ, с нотариальным заверением».

Отец, конечно, отказал. После того, как отменили премьеру его дурацкой «Аэлиты» — похерили весь фестиваль, папочка сначала подепрессовал, потом загорелся новой идеей. Кроме Москвы, мол, есть другие города. Где родился, там и пригожусь. Написал в харьковский театр, послал план-проспект целой серии спектаклей. Дочка-эмигрантка ему поломала бы анкету.

Былая жалость к отцу сменилась злобой на его инфантильный эгоизм. Двигатель повысил обороты.

Но ничего не попишешь, план пришлось скорректировать. Он не отменился, но отсрочился. Требовалась тщательная подготовка.

Во-первых, Лола перевелась в своем жалком Педе с дневного на вечернее. Чтобы при эмиграции не выплачивать государству компенсацию за образование. Ходила только на занятия по английскому, лекции прогуливала. Сессии сдавала без проблем, с вечерниц спрос невелик.

Во-вторых, подыскала работу, которая пригодится в Америке. (Лившицы осели там, и Машка написала, как надо действовать, чтоб не загреметь в Израиль). Лола устроилась в машбюро издательства «Прогресс», выпускающего книги на иностранных языках. Машинистки везде нужны. Приедешь за океан — сразу верный кусок хлеба, на первое время.

Подготовка растянулась на целых семь лет. И не только из-за папочки.

С ним Лола проблему решила намного быстрей. Безжалостно. Как он того и заслуживал.

Повадилась утром спускаться к почтовому ящику сама. Харьковское письмо с вызовом порвала и выбросила. Папочка решил, что он тамошний театр не заинтересовал, снова надолго впал в уныние, однако своих креативных амбиций не оставил. Брался за мелкие проекты, надеялся на чудо. В семьдесят седьмом открылся огромный дом культуры завода АЗЛК. Старый кретин воспламенился: они меня знают и помнят, обещали перезвонить.

Из ДК позвонили, когда дома была одна Лола. Сказала, что Владимир Григорьевич собирается в Израиль — на том конце повесили трубку.

Наконец в позапозапрошлом году, когда папочка перед ноябрьскими не смог получить вообще никакой работы, даже самого завалящего концерта, осада наконец закончилась. «Уезжай, Лолочка, живи своей жизнью, мы с мамой уж тут как-нибудь докоптим». С трагическим видом подписал.

А дальше была черная комедия, главный жанр всей Лолиной жизни. Снова добыла вызов, собрала все документы, явилась в проклятый ОВИР, а гадина с химзавивкой, оказывается, три года как ушла на пенсию. Новая тетка взглянула на отцовское согласие равнодушно, вернула обратно: это не требуется. Тут уж Лола взъярилась на себя. Три года, три года жизни псу под хвост!

На этом сага не завершилась, но теперь тянула уже сама Лола — нитку, которая была тоненькая, но всё не рвалась. Разорвалась только недавно… Теперь здесь совсем ничего не осталось, ничто больше не держало.

Сидя за столом, она смотрела на других девчонок, которые были уже не девчонки, а женщины. Вот Самотина, родившаяся с золотой ложкой во рту. У этой по женской линии всегда всё было и всегда будет шикарно. Катька Морозенкова светится тихим счастьем — никаких сомнений, что они с мужем «голубок и горлица, никогда не ссорятся, дружно живут». По Жанке видно: у шалавы кобели не переводятся. От сладкой жизни она даже перестала быть страхолюдиной, а десять лет назад Лола смотрела на Жанкину рожу, утешалась а-ля Наташа Ростова «есть такие, как мы, есть и хуже нас». У Норки никого нет, зато удачный характер. Ее безоблачность в последнее время Лолу сильно раздражала. Еще и поэтому пересела на другой конец.