Поколение М, стр. 18

Мысль была правильная, бодрая, но от нее вдруг защемило сердце. Ему не хотелось какой-то там крали, ему хотелось Лиды.

А тут еще режиссер повысил голос, и его речь, которую Валера до этого момента пропускал мимо ушей, оказывается, была о том же.

— …Порог между детством и взрослостью, на котором вы сейчас находитесь, — драгоценнейший момент жизни. Запомните его. Он не вернется. Ничто никогда не возвращается. Всё бывает только один раз. Первая любовь, первое самостоятельное открытие, первая удача и первая неудача. Мы с вами готовились выпустить спектакль в ознаменование «последнего звонка», но наверху решили иначе, и решили правильно. Премьера переносится на месяц. Она состоится, когда закончатся выпускные экзамены. Будет московский фестиваль «Путевка в жизнь». Проводится на сцене Театра Ленком! Перед большим залом! В присутствии очень больших людей. Это выход на совсем иной уровень! Журналисты, телевидение, театральные критики! Но дело даже не в этом. Дело в том, что через месяц вы выйдете на сцену уже не детьми, а взрослыми. Людьми, которые выдержали первые в своей жизни экзамены. И получили официальное свидетельство своей зрелости. Сейчас мы отыграем генеральную репетицию и на месяц расстанемся. Будет еще один прогон, уже на большой сцене, перед премьерой. В следующий раз я увижу вас не мальчиками и девочками, а молодыми мужчинами и женщинами. Сегодня вы вместе, вы все еще десятиклассники, но через месяц каждый уже будет готов выйти на собственную дорогу. Куда она вас выведет? Давайте помечтаем.

Владимир Григорьевич оглядел ряд и начал, естественно, с Самотиной.

— Ты, Лида, станешь кинозвездой. (Она просияла улыбкой — и какой!). Ты, Слава, будешь государственным человеком, имеешь для этого все задатки. (Залоснился, индюк). Гена Щипок станет выдающимся физиком-теоретиком. («Не теоретиком, а практиком», поправил Циолковский). Лола и Нора будут исследовательницами литературы. (Евреечка насупилась, чучмечка кивнула). Жанна всех нас удивит, еще не знаю чем, но предвижу чудеса. (Мартышка состроила смешную рожу). Максим… Тебя ждет судьба недюжинная. Ты будешь искать себя и обязательно найдешь. (Волосатик тряхнул гривой. Ничего, скоро его в военкомате постригут). Ты, Катя, будешь самой лучшей на свете матерью. (Клуша зарделась). Сергей с его золотыми руками всегда будет человеком уважаемым и востребованным. (Ага, востребованным в колонии строгого режима). Валера Савчук…

Нас, стало быть, напоследок оставил. Ну-ка, ну-ка?

Пауза. Великий прорицатель поблестел очками, поморгал.

— Валеру ждет непростая, но счастливая судьба. Искренне тебе этого желаю — чтоб счастливая.

Как-то очень душевно он это сказал, без театральности. Щекотнуло в носу. Валера насупился. Испугался, не замокреют ли глаза.

А ведь действительно — день особенный. Конец всей прежней жизни. Что-то будет дальше?

Все остальные тоже притихли. Театрального эффекта Станиславский добился.

— Знаете, я вам приготовил подарок.

Вынул из кармана конверт.

— Помните, перед первой костюмной репетицией я вас сфотографировал? Объяснил, что это актерская традиция. Труппа первый раз снимается, когда все еще не в сценическом образе. И потом, после премьеры, делают второй снимок, костюмный. Вот. Каждому по отпечатку. На память. Здесь вы навсегда останетесь семнадцатилетними. Но так просто я вам фотокарточки не отдам…

Владимир Григорьевич загадочно улыбнулся.

— Вы дадите торжественную клятву. Что ровно через десять лет, 25 мая 1982 года, как бы ни сложилась жизнь каждого, вы обязательно соберетесь вместе. Посмотреть друг на друга. И вспомнить наш спектакль. Кто не пообещает этого, снимка не получит, — шутливо пригрозил он.

Все, конечно, загалдели, стали обещать.

— Восемьдесят второй год — это, выходит, уже при коммунизме? — схохмил Брыкин.

Про то, что к 1980 году завершится строительство материальной базы коммунизма, в газетах писать давно перестали, спустили это дело на тормозах, поэтому шуточка попахивала. Через десять лет Брыкин скорее всего будет сидеть по соседству с уркаганом Клычовым, только по другой статье, за антисоветчину. Но их на встрече и не нужно. Пришла бы Лида. Пускай посмотрит, каким к тому времени станет Валерий Савчук. И, может быть…

— Я железно приду, — сказал Валера вслух. — Вы все тоже приходите. Давайте каждый на своей карточке, на обороте, письменное обязательство напишет.

— Превосходная идея! — поддержал режиссер. — Доставайте ручки. Так. «Торжественно обещаю, что 25 мая 1982 года приду на встречу участников спектакля «Новая Аэлита».

— Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся! — запаясничал Брыкин.

Но тоже написал. Все написали. И разволновались, было видно.

— Погодите, Владимир Григорьевич, а как же вы? — спросила Лида, рассматривая снимок. — Вас тут нет.

— Естественно. Я же снимал. Но режиссера и не должно быть видно. Что на него смотреть? К тому же я старый, через десять лет меня скорее всего уже не будет на свете. Зачем вам на фотографии покойник? Только настроение себе портить. Если помянете добрым словом — спасибо.

Растрогал сам себя, прослезился. Лолка сердито сказала:

— Папа, что ты несешь? И вообще. За десять лет всех раскидает. Как нас соберешь?

— Беру это на себя, — сказал Валера. — Разыщу каждого. Слово.

25 МАЯ 1982 ГОДА

ВАЛЕРИЙ САВЧУК

Приехал намного раньше всех, чтобы проверить локацию. Инструкция предписывает сотруднику быть на месте предстоящего оперативного мероприятия задолго до назначенного времени, чтобы как следует изучить подходы-отходы, пейзаж-антураж и прочее. Этого принципа Савчук придерживался и в обычной жизни. Он вообще с какого-то момента понял, что жизнь вся — большое оперативное мероприятие и разработанные Конторой инструкции к нему стопроцентно применимы.

Опять же он вроде как хозяин, приглашающая сторона. Значит, в ответе. Облажаться нельзя.

Всё было тип-топ. Директорша встретила у служебного, отвела, спросила правильно ли стоят стол-стулья. Пообещала, что никто не обеспокоит, и удалилась.

Валерий поставил на середину бутылку польской «Выборовой» в серебряной экспортной коробке, сел к торцу — так сказать в президиум. На краешек как бы небрежно положил пачку сигарет (не хухры-мухры — «Мальборо»), золоченую зажигалку «ронсон». Пока закурил обычную «Яву». Чего наедине с самим собой шиковать?

До семи оставалось еще полчаса, но скучать он не умел. Всегда найдется о чем подумать. Или повспоминать. Особенно в такой день.

Память у Валерия была исключительная — и от профтренировки, и по складу натуры. Никогда ничего не забывал. Если кто обидел — саднило, не заживало годами. То же с благодарностью: сделал кто-нибудь что-то хорошее — мысленно записывал в долги, при первой же возможности отплачивал добром. Только так и надо строить отношения с людьми.

Короче, сидел, дымил. Сначала провалился во времени, на десять лет. Получилось само собой, потому что в зальчике кинохроники ничего не изменилось, только пообтерлась обивка на сиденьях.

Потом включилась собственная кинохроника, тоже естественным образом.

Не всё сложилось так, как мечталось в семнадцать лет. Хотя в результате, пускай с коррективами, план двух минувших пятилеток выполнен и даже перевыполнен.

Сразу после школы поступить в Вышку не удалось. Блата не было, конкурс зверский. Отец сказал: иди, отслужи, вступи в партию. Потом зайдешь по новой, с козырями. Через знакомого военкома организовал службу в погранвойсках, с направлением в карельскую учебку по радиоперехвату. После нее Валера не бегал с овчаркой по финским болотам, а культурно сидел на узле, носил не зеленые, а синие погоны с буквами ГБ. В той же форме пришел подавать документы на поступление, и на этот раз всё получилось.