Моли ночь (ЛП), стр. 25

Сначала отшатываюсь, но это бесполезно. Чем бы ни был туман, от него не убежать.

— О боже, — выдыхает Новенькая. — Что это?

— Сохраняй спокойствие, — говорю я, хотя сам вовсе не спокоен. — Мы пока не знаем, что это.

— Спокойствие? Шутишь? Какой-то странный газ заполняет нашу камеру, а ты хочешь, чтобы я была спокойна? — она забирается обратно на кровать.

Бессмысленно. Несколько минут и мы полностью окутаны газом. Ничего не остается, кроме как дышать им, двигаться в нем, становиться его частью.

— Они пытаются нас убить, да? Так мы и умрем!

— Ты сейчас совсем не помогаешь, — паника закрадывается в голос, как бы я ни пытался ее скрыть. Они ведь не убьют нас вот так, правда? Закачают газ в комнату, пока мы заперты здесь, как собаки?

Они трусы, да, но мы нужны им.

Задерживаю дыхание так долго, как могу, затем закрываю нос и рот руками, пытаясь не пустить газ в легкие, но всё тщетно.

Мы пешки в игре Министерства, и ничего не можем с этим поделать.

— О боже, — стонет Новенькая позади меня.

Сердце колотится, ладони потеют, поворачиваюсь к ней. Черт, мне мерещится, или чувства обостряются?

— Они… — говорит Новенькая. — Они накачивают нас наркотиками.

Сердце колотится, пульс бьется в кончиках пальцев, и простреливает через всё тело и отдает в пятки.

Сначала я решила — они снова хотят нас вырубить. Может, убить. Но ошиблась.

Синнер застывает, широкие плечи под рубашкой напрягаются — он тоже понимает, что происходит.

— Зачем им это? Сегодня даже не ночь кровавой луны!

Отползаю по кровати, пока не вжимаюсь спиной в холодную бетонную стену. Делаю медленные вдохи. Глубокие. Сбавь свой чертов пульс, Афина. Ты не дашь сердечному приступу прикончить тебя. Не после всего, через что прошла.

Синнер подходит к решетке и сжимает прутья так, что руки дрожат.

— Это неправильно.

— Очевидно, — захлебываюсь туманом и закашливаюсь. Глаза слезятся, горло саднит. — Когда в комнату закачивают газ — обычно это очень, очень неправильно.

Он снова рычит, зажигая крохотную искру в моей груди. Я его не боюсь, но иногда мне напоминают, что он — чудовище. Этот мужчина один из них — мистик. К тому же могущественный.

И теперь я заперта в крошечной комнате наедине с ним, и с каждой секундой он злится всё сильнее.

По крайней мере, так это выглядит. И я почти физически ощущаю ярость, кипящую внутри Синнера, пока он стоит ко мне спиной, напряженный, как гребанная скала.

Подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками, всё еще уговаривая тело успокоиться. Синнер в какой-то момент набросил свой пиджак мне на плечи — и это спасение, учитывая, что я всё еще в том тончайшем бальном платье.

Не хочу умирать в хлипком платье. Это был бы настоящий стыд.

Бешеный стук сердца чуть замедляется, но его характер меняется — с панического на нечто совершенно иное. Жар разливается в груди и растекается по конечностям. Делаю несколько долгих вдохов, молча умоляя тепло рассеяться.

Вместо этого оно оседает внутри и превращается во что-то еще. Во что-то… глубинное.

Синнер прижимается лбом к прутьям и отчаянно трясет их.

— Они хотят, чтобы мы совокупились. Вот о чем она нас предупреждала. Накачивают дрянью, чтобы мы добровольно пошли на это. Готов спорить, сегодня они проверяют нас перед кровавой луной.

Сердце болезненно сжимается.

— Что? Это безумие! Они же не могут так сделать?

Он запрокидывает голову к небу, всё еще не поворачиваясь, и смеется. Смех, обращенный к любому богу, который проклял нас этой судьбой.

— Мы должны бороться, — говорю я. — Наркотик не может заставить нас что-либо сделать.

И как по команде жар, пробравшийся сквозь меня, начинает собираться между бедер. Ладно, возможно, наркотик и способен пробудить во мне кое-какие ощущения, но точно, черт возьми, не заставит меня добровольно прикоснуться к Синнеру.

Абсолютно нет.

— Пока ты там, а я здесь, всё будет хорошо, — его голос грубый, напряженный, костяшки пальцев белеют на прутьях. — Я к тебе не прикоснусь.

— Взаимно.

Туман начинает рассеиваться, мутная пелена слегка приподнимается. Сосредотачиваюсь на дыхании. Это хороший знак. Может, дымка рассеется так же быстро, как наполнила камеру. Этот способ не сработает. А если вдруг подействует — значит, Министерство убирает фактор свободной воли из Притязания.

Или сработает? Есть ли какая-то лазейка? Черт. Если так, они смогут сводить кого угодно, с кем угодно и когда угодно. Да они уже практически этим и занимаются.

Это просто ускорит процесс.

Каждая секунда мучительнее предыдущей. Вдох. Выдох. Сосредоточься на прохладном воздухе, на том, как он остужает тело.

Сажусь и сбрасываю пиджак Синнера с плеч, швыряя его на край кровати.

— Ты раздеваешься?

— Только пиджак! Хочешь, чтобы я сгорела заживо?

— Если выбирать между этим и тем, чтобы оставаться одетой, — то да! — его плечи вздымаются и опадают, снова вздымаются и опадают.

Помимо моей воли взгляд скользит по крепкой спине, задерживаясь на талии. Он слишком хорош для своего же блага. Почему Синнер не может быть уродливым?

Я никогда не питала слабости к мужчинам. За пределами семьи общалась с ними не так много, но и того хватило, чтобы усвоить: всегда следует держаться настороже.

Правда, никто из встреченных мною не выглядел так, как Синнер. И никто из них не бесил так, что одновременно хотелось придушить и умолять прикоснуться ко мне.

Нет, только Синнер удостоился такой чести.

И прямо сейчас эмоции — злость, досада, желание — всё смешалось в один ком.

Вытягиваю ноги и провожу ладонями по лицу, стирая пот, поблескивающий на коже. Жар лишь усиливается, глубже скапливается внизу живота — так глубоко, что приходится сжать бедра.

Дыхание учащается, ощущения наслаиваются друг на друга.

— О чем бы ты сейчас ни думала, прекрати.

— Я ни о чем не думаю, — выдыхаю. — Кроме того, как сильно ненавижу всё это. И тебя тоже. И как бы мне хотелось оказаться здесь с кем угодно, только не с тобой.

— Правда? — Синнер наконец разворачивается, прижимаясь спиной к решетке. Щеки раскраснелись, глаза темнее обычного. — Ты бы предпочла сидеть в крошечной камере с переполненным похотью мужиком, у которого выдержки куда меньше?

Я смеюсь сквозь кашель.

— Ты правда думаешь, что ты здесь единственный, у кого есть выдержка?

Он закатывает глаза.

— Думаю, многие в той темнице были бы более чем рады оказаться на моем месте.

Это задевает. Не хочу, чтобы хоть кто-то из них ко мне прикасался, и уж точно не хочу, чтобы кто-то из них оказался заперт здесь со мной. Но всё равно больно — знать, что Синнер не из тех, кто радовался бы такой участи.

Я что, настолько омерзительна?

Перевожу на него взгляд и вижу, как мужчина пожирает меня глазами, задерживаясь на обнаженных ногах.

Беру свои слова обратно.

Это в разы, в сотни раз хуже, чем думать, будто я ему отвратительна.

Прижимаюсь затылком к стене, до боли сжимая бедра.

С губ Синнера срывается сдавленный стон — и я впиваюсь ногтями в кожу ног, чтобы думать о чем угодно, кроме того, как отчаянно хочу, чтобы он подошел ближе.

— Это пройдет. Пройдет ведь? — голос срывается, следующий мой вдох вылетает со свистом.

Синнер стискивает челюсть.

— Либо так, либо они продолжат закачивать газ, пока не добьются своего, — он замолкает, делая еще один долгий, дрожащий вдох. С этого ракурса его грудь кажется шире, чем помню. Синнер чертовски силен — это очевидно. Самый крупный мужчина в темнице, да и вообще самый крупный из всех, кого видела.

Так что, когда взгляд опускается ниже его пояса, то мне не следовало бы удивляться.

Но я удивлена. Очень, очень удивлена.

И прежде чем успеваю себя остановить, с губ срывается тихий стон.