Моли ночь (ЛП), стр. 23

Судя по всему, нас двоих заперли в небольшой пещерной камере. Достаточно большой, чтобы вместить одну из тех крошечных коек из темницы, но не более того. Между ней и запертой тюремной дверью — всего несколько футов каменного пола. По крайней мере, эта дверь решетчатая, и мы видим коридор, освещенный голыми свисающими лампочками, но больше ничего.

Синнер подталкивает ко мне кружку с водой одним пинком. Он сидит на полу, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к стене. И, конечно же, выглядит таким же раздраженным, как всегда.

— Знаю не больше твоего. Должно быть, кто-то использовал силу, чтобы вырубить нас. Зачем — не скажу, но теперь мы здесь.

— Только мы? Зачем нас разделили? — залпом выпиваю воду.

Синнер склоняет голову набок, будто это самый дурацкий вопрос из всех, что я могла задать.

— Ах, ну да, — отвечаю за него. — Потому что мы должны провести этот дурацкий ритуал Притязания через две недели.

— Думаю, это неплохая догадка, — он кладет голову на стену позади и закрывает глаза. Кадык дергается, когда он сглатывает.

Полное отсутствие беспокойства за наше благополучие начинает всерьез тревожить меня.

— И ты… что? Позволишь им это?

Проходит секунда. Еще одна. Гнев закипает во мне с каждым затянувшимся мигом тишины. Как он может не паниковать прямо сейчас?

— У нас нет выбора, Новенькая. Никогда не было.

— Не говори так, — встаю и тут же шатаюсь. В глазах темнеет, и на миг уверена, что потеряю сознание. Дышу сквозь это, заставляя себя оставаться в сознании, и когда зрение возвращается, подхожу к решетчатой двери, что запирает нашу новую маленькую тюрьму. Разок дергаю за прутья, громко гремя, но дверь не поддается. Это, конечно, неудивительно, но, черт возьми, я хотя бы попыталась.

— Ты можешь использовать магию? Пробовал? Ты мог бы… Мог бы…

— Ничего я не могу, — шепчет он, и в его голосе мне слышится какое-то змеиное шипение. Его глаза впиваются в мои, — Ты забываешь, кто мы. Пешки. Игрушки. Мы бессильны.

Пожимаю плечами, раздраженная.

— Сегодня вечером ты не выглядел бессильным. Вот и всё.

— Ты правда думаешь, я не размышлял о том, чтобы использовать силу для побега?

Оставляю решетку в покое и опускаюсь на колени перед ним, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Почему нет? Ты мог бы это сделать. Мы бы выбрались отсюда!

Он изучает меня, губы изгибаются в выражении, которое кажется раздражением, но затем превращается в печаль.

— Слишком многое на кону. Беспокоюсь не только о своей жизни. Черт, если бы дело было только во мне, я бы сжег это место дотла и сам сгорел бы вместе с ним.

И тут вспоминаю печальное осознание положения Синнера.

— Ты подчиняешься из-за сестры.

Он опускает подбородок, потом снова кладет голову на стену.

— Именно.

— Думаешь, она пострадает, если попытаешься уйти.

— Поверь, я не просто думаю. Директор изложила мне свои намерения предельно ясно.

Сажусь на пол, пульс учащается, прочищаю горло.

— Думаю, сейчас, наверное, самое время сказать тебе, что ее отпускают. Если уже не отпустили.

Он смотрит на меня как хищник, оценивающий добычу, находящий каждую мою слабость с легкостью.

— О чем ты?

— Моя сестра, — женщина, с которой говорила на балу. Она сказала, что освободит Маргарет.

Он усмехается, губы кривятся в отвращении.

— И с чего бы ей это делать?

— Потому что она хочет, чтобы я согласилась на Притязание добровольно.

Синнер выпрямляется и вглядывается в меня — в его глазах такая яростная напряженность, что, клянусь богом, время останавливается. Чуть не лезу на стену под его молчаливым взглядом, мечущим кинжалы.

— Ты согласилась пройти Притязание со мной в обмен на безопасность Мэгс?

— Да.

Его грудь вздымается и опускается от тяжелого вздоха.

— Я не доверяю твоей сестре. И уж точно, черт возьми, не доверяю Директору. Что бы они тебе ни сказали — они лгут.

Волна тревоги накрывает с головой.

— Она бы мне не солгала.

У моей сестры есть свои недостатки, да, но она человек слова. Если дала обещание освободить Маргарет, значит, та будет свободна. Особенно если им нужно, чтобы я участвовала в Притязании.

А по причинам, которых пока не понимаю, они отчаянно заинтересованы в моем участии.

— С чего ты взяла, что я в это поверю? — цедит он. — Ты выглядела до ужаса удивленной, увидев ее. Мистика. На балу у Директора. Ты что-то скрываешь, Новенькая. Не думай, что я этого не вижу.

— Я ничего не скрываю, — испускаю тяжелый вздох. — Не знала, что моя сестра мистик, и уж точно, черт возьми, не думала, что когда-нибудь снова ее увижу, тем более на балу у Директора. Прости, что была в шоке.

— Она знает?

— О чем?

— О том, что ты прячешь силу, нужную Директору.

Боже, да это она причина, по которой Директор убеждена в наличии у меня силы. Это она нашептала обо мне, будто я какая-то пешка, способная спасти их всех от этой войны. И сестра сама в это верила. Верила, что она мистик, и верила, что я тоже.

Они что, пытали ее? Заперли здесь и промыли мозги, пока она не сломалась? Это единственное объяснение, потому что моя собственная сестра думает, будто у меня есть магия?

Ни за что.

Отползаю от Синнера и сажусь у противоположной стены, скрестив руки на груди в надежде сохранить хоть немного тепла. На мне всё еще бальное платье. Синнер тоже в костюме, хотя он разделся до рубашки и брюк.

Здесь холоднее. Темнее. До этого момента и представить не могла, что буду скучать по тому сырому, грязному, переполненному подземелью, но по сравнению с этим местом оно выглядит как убежище.

Синнер всё еще сверлит меня взглядом, ожидая ответа.

— Не собираюсь спорить. У меня нет никакой силы, но ты явно решил мне не верить.

— Верно.

— Тогда готовься разочароваться.

Я жду колкости, язвительного ответа, но комната тонет в молчании. В тишине и густом напряжении, которое душит с каждым часом.

Ночь предстоит чертовски долгая.

Ничего не могу поделать с той первой волной облегчения, которая накрывает меня, когда Новенькая говорит, что договорилась об освобождении Мэгс. Неужели ей и правда есть дело до моей сестры?

Трудно сказать, потому что я не доверяю ей ни на одну гребаную секунду.

Она спит, сидя спиной к стене, вытянув ноги и скрестив щиколотки. Голова безвольно свесилась набок, грудь поднимается и опускается в такт глубокому дыханию.

Это платье просто чертовски нелепое. Им в конце концов придется принести ей новую одежду, и слава богу, потому что жить с ней в этой крошечной комнатушке, когда она так одета, решительно невозможно.

Глубокое, всепоглощающее раздражение поднимается по затылку. Ненавижу ее. Правда ненавижу. Ненавижу то, как она спит. Ненавижу, что ей, кажется, и в самом деле есть дело до моей сестры.

И что она действительно готова пройти со мной Притязание.

Вот это удивляет больше всего.

Несмотря на надежду, что она согласится, чтобы мы могли выбраться отсюда, я предполагал, что она никогда не пойдет на это. С чего бы? Ее похитили и бросили в темницу, полную незнакомых мужчин. Меньше всего она, наверное, думала о том, чтобы переспать с одним из них.

Особенно со мной.

Но, может быть, она наконец осознала правду. Притязание — единственный билет отсюда. Или наконец смирилась с тем, что где-то глубоко внутри она мистик.

У Новенькой есть сила. Нутром чувствую. Тем, что осталось от моей души, во всяком случае.

Ее веки подрагивают во сне. Девушке наверняка холодно. Она измотана. Голодна.

Мне не должно быть до всего этого никакого дела.

Но проклятое Притязание всё меняет. До самой церемонии еще далеко, но тело словно знает, что она моя. И сила тоже знает. Тени под кожей поют, притягивая меня к ней.

В груди нарастает давление, пока пытаюсь думать о чем угодно, кроме нее.