Моли ночь (ЛП), стр. 17

Гнев закипает под кожей.

— Э-это не то, что ты подумал. Просто шутка. Ничего такого не хотел, клянусь, просто…

— Если еще хоть раз к ней подойдешь, я тебя убью, — придвигаюсь ближе и сжимаю ладонь на его горле. — Если хотя бы посмотришь на нее, я тебя убью. Она моя, а ты — ничто. Вообще не заслуживаешь дышать с ней одним воздухом. Понял?

Он дергается и задыхается в моей хватке. Будто это его спасет. Будто конвульсии заставят меня передумать.

Ему следовало знать лучше. Им всем следовало бы. У меня нет сочувствия. Я чудовище. Всю человечность выскребли давным-давно. Теперь я лишь пустая, бездонная пропасть, в мыслях у которой — только смерть.

Жалость? Во мне ее не осталось.

Отпускаю его, и когда он оседает на пол, перешагиваю через бесполезное тело, едва подавляя желание пробить ему голову мощным пинком и оборвать жалкую жизнь.

Хотя, если подумать, то возможно, я становлюсь лучше.

Вряд ли. Очень, очень вряд ли.

Перехожу на другую сторону комнаты, стараясь оказаться как можно дальше от нее. Рядом с ней я теряю гребаный рассудок. Не могу мыслить трезво, когда она близко. Не могу сосредоточиться.

Вот что она со мной делает. Ядовитая змейка, просочившаяся в темницу.

Кожу покалывает от раздражения при этой мысли. Меня тошнит от одного ее вида — и это еще до того, как она вышла голая на всеобщее обозрение. Теперь каждый мужчина здесь видел то, что принадлежит мне, — что причитается только мне по Притязанию.

Я ненавижу ее. Правда.

Гнев неистово полыхает, хотя член всё равно дергается в штанах при одном воспоминании. Магия в крови туманит сознание, наполняя порочными мыслями об обладании ею.

Грязными, темными мыслями.

Фантазиями о том, как мои руки сжимают ее маленькую, идеальную талию. Образами того, как она извивается подо мной, насаженная на член, стонет мое имя и молит о большем. Мыслями о ее гладкой, округлой груди у моего рта.

Ненавижу ее за то, что она вызывает эту жажду. И свою силу ненавижу за то же.

Даже на другом конце темницы подтянутые ноги светятся как маяк в лунном свете, мучая меня. Новенькая натянула мою рубашку пониже, прикрывая задницу, но открытой кожи всё равно столько, что сердце пускается в галоп. А этого допускать нельзя.

С ее одеждой в руке шагаю к койке, где они сидят с Мэгс, перешептываясь. Даже не смотрю на них — просто швыряю одежду ей на колени и отступаю к своей постели.

Их разговор обрывается, и, хотя я отказываюсь смотреть в их сторону, чувствую ее взгляд на себе — который прожигает дыры в моей спине, пока сбрасываю ботинки.

— Хочешь свою рубашку обратно? — спрашивает она.

— Оставь себе, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Всё равно ты наверняка испортила ее своим запахом.

— Эй! — встревает Мэгс. — Она только что из душа, и, между прочим, за это можешь сказать спасибо.

Смотрю на сестру. На ее бесхитростные голубые глаза и добродушный хмурый взгляд. Она всё еще такая… настоящая. Будто этот мир не вынудил ее окаменеть. Будто она по-прежнему невредима. По-прежнему целая. Конечно, я благодарен, что сестра всё еще может улыбаться. Смеяться. Играть. Но трудно не завидовать ей. Трудно подавлять горечь, постоянную боль от потери той жизни, которую пришлось оставить ради выживания.

Уже не помню, каково это — быть счастливым. Чувствовать себя целым.

Словно такого времени никогда и не существовало.

— Думаешь, я должен испытывать благодарность за то, что она в итоге расхаживала голой перед всей темницей? Ну ладно, спасибо, Мэгс, — отвожу взгляд прежде, чем ее лицо расстроенно сморщится, — знаю, так и будет. С этим выражением она — точная копия матери, а я слишком близок к тому, чтобы расклеиться, и не могу позволить никаким эмоциям просочиться сквозь броню.

— Тебе не обязательно грубить ей, — спорит Новенькая. — Мы прекрасно проводили время, пока ты не приперся сюда.

— И не принес тебе штаны? Надевай. Устал пялиться на твои ноги, — это было резко, знаю, но я уже не помню, как быть кем-то, кроме как безжалостным ублюдком. Ведь это помогло мне выжить. Нам с сестрой. И если они меня ненавидят — ну и пусть.

Так и надо.

Спустя несколько долгих секунд за спиной раздается шорох ткани. Слава богу. Борюсь с желанием обернуться, посмотреть, как она натягивает штаны на подтянутые, бледные ноги. А потом ненавижу себя еще сильнее за то, что представляю, как выглядели бы ее бедра, разведенные в стороны для меня.

Укладываюсь на койку и поворачиваюсь на бок, спиной к обеим.

— Он не всегда был таким, — шепчет Мэгс достаточно громко, чтобы я точно услышал. — Раньше с ним было весело.

Новенькая фыркает.

— С трудом верится.

— Правда! Помню, как он сажал меня на плечи и прыгал в озеро у нашего дома. Научил плавать, притворяясь чудовищем из воды. Нам было так хорошо вместе, пока…

— Заткнись, Мэгс, — предупреждаю, внутри всё перекручивается. — Ни слова больше, блядь.

И, по милости чертова бога, она слушается.

Я люблю Мэгс. То есть хочу ее любить. Чувствую глубокое побуждение защищать сестру. Когда-то я ее любил. Уверен в этом.

А теперь? Боюсь, утратил эту способность. Я ничего не чувствую — даже счастья от того воспоминания, о котором она заговорила. Потому что воспоминания лишь напоминают, насколько поехавшим стал наш мир. Насколько поехавшим я стал.

Это моя вина, что Мэгс здесь со мной.

И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы вытащить ее.

Глаза закрыты, заставляю себя уснуть. Но это почти невозможно. Каждый вдох рядом остро отдается в ушах. Женщины тоже устраиваются на койке, но хоть я и повернут спиной, ощущаю, как Новенькая изучает меня, будто выискивая слабые места. Она хочет сломить меня. Хочет контролировать.

Уверен, что она понятия не имеет с кем связалась. Я чудовище. Пустая оболочка, у которой есть лишь одна цель.

— Можно тебя на минутку? — Мэгс стоит надо мной, уперев руки в бока. — Наедине?

Со стоном закрываю книгу и перекидываю ноги через край койки.

— Боюсь, здесь это вряд ли возможно.

Она садится рядом и оглядывает пространство вокруг, высматривая лишние уши.

— Ты правда собираешься через это пройти? Ну, Притязание?

Я сглатываю. Ждал, когда она спросит.

— У меня уже нет особого выбора. Если это то, что вытащит нас отсюда, — тогда да.

Ее плечи чуть опускаются.

— У тебя всегда есть выбор.

— Ты-то лучше всех должна знать, что это неправда.

Она вздрагивает от моих слов, в груди колет.

— Не хочу, чтобы ты шел на это ради меня, ладно? Знаю, Директор уже говорила с тобой, и знаю, ты пытаешься меня защитить.

Директор не просто говорила со мной насчет Мэгс. Когда Министерство нашло нас, они практически пытали ее, чтобы заставить меня делать то, что им нужно. И хуже всего — это сработало.

Мэгс — моя слабость. И я никогда больше никому не позволю иметь надо мной такую власть. Потому что, когда дело касается ее, сделаю всё, что попросит Министерство.

Даже проведу Притязание с Новенькой.

— Тебе не нужно обо мне волноваться. После церемонии я вытащу нас отсюда. Всех троих. Другого такого шанса может и не быть.

Мэгс опускает взгляд на руки, сложенные на коленях.

— Просто после того, что случилось, ты поклялся, что никогда ни с кем не пройдешь Притязание…

— Не надо, — слово резкое. Резче, чем хотел. Но вспоминать об этом хочется меньше всего.

Воспоминания не помогут нам выбраться.

— Прости, — говорю я. — Ценю твою заботу, Мэгс, правда. Но я в порядке. И пока она тоже согласна, пойду до конца.

Мэгс наконец поднимает взгляд, смаргивая слезинку.

— Что ж, удачи с этим, братец. Ты ей правда очень не нравишься.

Рычу, в груди вибрирует.

— Что? — она фыркает. — Это правда! Если бы был с ней чуточку добрее, может, она бы не испытывала такого омерзения!

Я моргаю.

— Омерзения?