Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 5

И кто-то уже просунул в неё тонкий, ухоженный палец с дорогим маникюром.

ГЛАВА 2

Утром Руслан был особенно вежлив.

А значит, виноватым.

Я давно знала эту его разновидность. Не романтичный, не нежный, не заботливый — именно вежливый. Опасно собранный мужчина, который двигается по кухне так аккуратно, будто в доме растяжки, а не жена с плохим настроением.

Он приготовил кофе.

Сам.

Это уже было почти признание.

— Сахар? — спросил он.

Я села за стол и посмотрела на него поверх чашки.

— Ты двадцать три года знаешь, что я пью без сахара.

— Значит, без сахара.

— Или ты просто решил проверить, не изменилась ли у меня личность за ночь?

Руслан медленно поднял на меня глаза.

Уставшие. Тёмные. Красивые, чтоб ему пусто было.

Я не любила, когда мужчина, на которого я злюсь, выглядел хорошо. Это сбивало внутреннюю драматургию. Хочется быть ледяной и принципиальной, а перед тобой стоит высокий, небритый, в домашней футболке, с этой своей складкой между бровями, и организм предательски вспоминает, что злость — злостью, а муж у тебя всё-таки не из отдела уценённых ошибок.

— Катюш, — сказал он.

Я подняла ладонь.

— Нет.

— Что нет?

— Не начинай с “Катюш”. Это незаконный приём. Сначала объяснения, потом уменьшительно-ласкательные.

Он сел напротив.

На столе между нами стояли две чашки кофе, тарелка с сырниками, которые он явно заказал, потому что Руслан и сырники были понятиями несовместимыми. Если бы он сам приготовил сырники, в новостях уже сообщили бы о локальном конце света в нашем районе.

— Я вчера был резким, — сказал он.

— Вчера ты был скрытным.

— Я не скрытничал.

— Руслан.

— Хорошо. Недоговаривал.

— Прекрасно. Ещё пара тренировок, и ты научишься произносить слово “врал”.

Он сжал челюсть, но промолчал.

Ссориться со мной с утра было не лучшей бизнес-стратегией.

— С Миланой всё не так, как ты подумала, — сказал он.

Я взяла чашку.

— А как я подумала?

— Катя.

— Нет, правда. Мне интересно. Расскажи мне, что именно я подумала. Мужчины ведь всегда лучше знают, что происходит у женщины в голове. Особенно когда сами что-то недоговаривают.

Он выдохнул.

— Она работает с фондом. Молодая, амбициозная, наглая. Но она нужна проекту.

— Какая редкая характеристика. Молодая, амбициозная и наглая. Прямо не PR-консультант, а болезнь среднего возраста.

— У меня нет болезни среднего возраста.

— Конечно. У тебя просто фонд, Милана и сообщение “ты обещал”.

Он потёр переносицу.

— Я обещал ей встречу с Марченко. Она давит, потому что хочет закрепить себя в проекте. Вот и всё.

Я смотрела на него внимательно.

Врать Руслан умел плохо.

Нет, в бизнесе он мог сказать всё что угодно кому угодно и так, что человек ещё спасибо скажет за то, что его аккуратно обули. Но дома у него лицо становилось слишком честным. Не от благородства. От привычки не защищаться от меня.

И сейчас он не выглядел как мужчина, которого поймали на любовнице.

Он выглядел как мужчина, который держит под пальцами провод и не хочет, чтобы ток ударил по семье.

Но это не успокаивало.

Иногда страшнее не любовница.

Иногда страшнее то, ради чего мужчина начинает молчать.

— Почему я слышу про эту Милану только сейчас? — спросила я.

— Потому что раньше не было смысла.

— Руслан, женщина, которая пишет тебе вечером странные сообщения и будет на твоём юбилее, имеет смысл хотя бы “объяснить жене заранее, чтобы она не выглядела дурой”.

— Ты никогда не выглядишь дурой.

— Зато ты иногда ведёшь себя как человек, который хочет проверить.

Он поднял глаза.

— Я не хочу тебя втягивать.

Я усмехнулась.

— Поздно. Я двадцать три года втянута. У нас общий дом, дочь, счета, друзья, репутация, твои партнёры, мой салон и гости, которым я улыбаюсь, пока они считают, сколько стоит моё платье и сколько ты вложил в их проекты. Не втягивать меня надо было до загса.

В его взгляде мелькнуло что-то мягкое.

— Я помню тебя в том платье.

— В каком?

— В свадебном. Которое ты сама сшила.

Я замолчала.

Вот гад.

Вот умеет же.

Я тоже помнила.

Тонкий атлас. Никакой роскоши, никакого длинного шлейфа, потому что на длинный шлейф не хватало ткани, а врать самой себе я тогда ещё не умела так профессионально. Я всю ночь перед свадьбой подшивала подол, а утром заснула сидя. Руслан приехал, увидел меня с иголкой в руке и сказал:

“Всё. После свадьбы ты больше не будешь работать ночами”.

Потом я работала ночами ещё лет десять.

Но обещание было красивое.

Молодые мужчины вообще щедры на обещания. Им кажется, что жизнь потом не выставит счёт с процентами.

— Не уходи в воспоминания, — сказала я. — Это тоже незаконный приём.

Он чуть улыбнулся.

— Я просто хочу, чтобы вечер прошёл спокойно.

— Тогда не приглашай женщин, которые пишут тебе “ты обещал”.

— Я не могу её не пригласить.

— Почему?

Он снова сделал паузу.

Короткую.

И опять неудачную.

— Потому что это будет воспринято как конфликт с фондом.

— А фонд у нас теперь обидчивая барышня?

— Фонд у нас теперь часть сделки.

— Сделки или проблемы?

Руслан посмотрел на меня уже без улыбки.

— Катя, после подписания я всё тебе расскажу.

Я отставила чашку.

— Сколько же всего у нас начнётся “после”, Руслан. После вечера. После подписания. После сделки. После того, как я перестану задавать неудобные вопросы.

Он наклонился ко мне через стол.

— Я прошу тебя довериться мне.

— А я прошу тебя не делать вид, будто доверие — это слепота.

Мы смотрели друг на друга молча.

И было в этом молчании что-то до обидного знакомое. Мы умели ругаться громко, колко, с размахом. Умели мириться так, что потом хотелось закрыть окна и не выходить из спальни до обеда. Но вот так — тихо, вежливо, осторожно — мы почти никогда не ссорились.

А это хуже.

Крик значит, что внутри ещё есть огонь.

Вежливость часто означает, что люди уже начали строить между собой стену и подбирать обои под цвет равнодушия.

— Я сегодня в ресторан, — сказала я. — Проверю зал, рассадку, меню.

— Я пришлю водителя.

— Я умею водить машину. Представляешь, женщины после сорока иногда способны даже заправляться сами.

— Катя.

— Что?

— Не язви.

— А что мне делать? Вязать? Молча смотреть на телефон мужа и радоваться, что молодые консультантки нынче такие эмоциональные?

Он поднялся, обошёл стол и остановился рядом со мной.

Я не повернулась.

Руслан положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. Родные. И от этого ещё более опасные.

— Я не предаю тебя, — сказал он тихо.

Горло почему-то сжалось.

Я смотрела в окно, на мокрый сад, на жёлтые листья, прилипшие к дорожке.

— Обычно так говорят до того, как всё рушится.

Он наклонился и коснулся губами моих волос.

— У нас ничего не рухнет.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Только на секунду.

Очень хотелось поверить.

Именно поэтому я не поверила до конца.

В салоне день начался с невесты, которая решила похудеть за две недели до свадьбы и теперь требовала ушить платье на два размера, потому что “я точно смогу”.

Я посмотрела на неё, на платье, на её мать, которая активно кивала, и почувствовала, что вселенная проверяет меня на терпение.

— Два размера за две недели — это не подготовка к свадьбе, — сказала я. — Это подготовка к обмороку у алтаря.

— Но я же хочу выглядеть идеально, — жалобно протянула невеста.

— Идеально — это когда вы можете дышать, ходить и не ненавидеть всех гостей за то, что они едят салаты.

Мать невесты поджала губы.

— Екатерина Андреевна, но ведь каждая девушка хочет быть самой красивой.