Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 4

Не вышел.

Пришлось доставать сыр, зелень, яйца и делать омлет. На кулинарный подвиг это не тянуло, но я в свои сорок три уже не пыталась никому доказывать, что хорошая жена обязана готовить сложнее, чем живёт.

Пока омлет схватывался на сковороде, в прихожей хлопнула дверь.

Я обернулась.

Руслан вошёл быстро, на ходу снимая пальто. Тёмный костюм, усталое лицо, телефон в руке. Волосы чуть влажные от дождя. На переносице складка — значит, день был неприятный.

— Ты рано, — сказала я.

Он посмотрел на часы.

— Девять вечера.

— Для тебя это почти романтический побег с работы.

Руслан бросил телефон на столешницу и подошёл ко мне.

Без слов.

Обнял сзади, уткнулся лицом в шею.

Я замерла с лопаткой в руке.

— Ты пахнешь салоном, — пробормотал он.

— А ты проблемами.

— Скучал по твоей нежности.

— Она у меня по записи. На сегодня всё занято.

Он усмехнулся мне в шею, и я почувствовала, как внутри что-то оттаивает.

Вот так всегда.

Можно весь день строить из себя взрослую разумную женщину. Можно анализировать паузы в его голосе, списки гостей, странные фонды, усталость дочери, собственную тревогу. А потом приходит муж, молча обнимает на кухне — и ты снова не стратег, не хозяйка бизнеса, не женщина с опытом.

Ты просто Катя.

Его Катя.

И это одновременно греет и бесит.

— Еда есть? — спросил он.

— Была. Но теперь под вопросом.

Он заглянул через моё плечо.

— Омлет?

— Нет, Руслан. Это фуа-гра в кризисе идентичности.

— Я люблю твой омлет.

— Ты любишь всё, что можно съесть через десять минут после прихода домой.

— И тебя.

— Меня нельзя через десять минут.

Он повернул меня к себе.

В глазах у него была усталость. И что-то ещё. Напряжение, которое он не донёс до порога, а притащил в дом, как грязь на ботинках.

Я провела пальцами по его щеке.

— Что случилось?

— Ничего.

Я прищурилась.

— Ты сейчас серьёзно сказал “ничего” женщине, которая двадцать три года видит твоё лицо до кофе, после переговоров и во время налоговой проверки?

Он отвёл взгляд.

— Марченко давит по срокам.

— Марченко всегда давит. Он иначе не умеет. У него, видимо, в детстве вместо колыбельной был ультиматум.

Руслан улыбнулся, но коротко.

— Там сложнее.

— Насколько?

— Не для кухни разговор.

— А для чего? Для бункера?

— Катя.

Опять это “Катя”.

Я выключила плиту.

— Хорошо. Не хочешь — не говори.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Он посмотрел на меня тяжело.

И вдруг телефон на столешнице завибрировал.

Оба посмотрели на экран.

Номер не был сохранён.

Сообщение высветилось коротко, но я успела прочитать.

“Ты обещал, что всё решишь.”

Руслан взял телефон слишком быстро.

Не рывком. Нет.

Мой муж был умным мужчиной.

Он просто взял телефон на долю секунды раньше, чем взял бы, если бы сообщение было от водителя, юриста или Марченко.

А я была умной женщиной.

Я заметила.

— Кто это? — спросила я.

Он заблокировал экран.

— По работе.

— У тебя работа теперь пишет, как обиженная любовница?

Фраза вылетела сама.

Острая.

Неприятная.

Даже для меня.

Руслан поднял на меня взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Нет, скажи.

— Я сказала.

Он молчал.

Кухня вдруг стала слишком тихой. Даже омлет на сковороде перестал вести себя оптимистично.

— Катя, — произнёс он медленно. — Это человек по проекту.

— У человека по проекту есть имя?

— Милана Рогова.

Вот оно.

Милана из списка.

PR-консультант фонда “Северный вектор”.

Женщина, которая уже успела написать моему мужу вечером: “Ты обещал”.

Я улыбнулась.

Не потому что было смешно.

Просто иногда лицо само выбирает оружие.

— Конечно, Милана. Как я сразу не догадалась. Суровый мир логистики теперь держится на Миланах, которые ждут, когда женатый мужчина всё решит.

Руслан сжал челюсть.

— Ты сейчас придумываешь.

— Возможно. У женщин после сорока богатая фантазия. Особенно когда муж начинает прятать телефон с грацией подростка.

— Я не прятал.

— А я не заметила.

Он выдохнул и положил телефон обратно на стол.

Экраном вверх.

Демонстративно.

— Довольна?

— Нет.

— Катя.

— Руслан, не надо разговаривать со мной так, будто я истеричка, которая нашла волос на пиджаке.

— А ты не веди себя так, будто хочешь ею стать.

Ударил.

Не сильно.

Но точно.

Я отступила на шаг и взяла тарелку.

— Ужин на плите. Ешь, пока твоя Милана не решила ещё что-нибудь написать.

— Катя, стой.

— Я устала.

— Мы не договорили.

Я повернулась.

— А ты хотел? Правда? Тогда давай. Кто такая Милана Рогова и что именно ты обещал решить?

Он смотрел на меня.

Секунду.

Вторую.

Третью.

— Она представляет фонд, — сказал наконец. — У них есть условия по публичной части сделки. После вечера я должен дать ответ, входит ли она в коммуникационную группу проекта.

— И это нельзя было написать нормальными словами?

— Люди пишут как хотят.

— Особенно когда им позволяют.

Руслан провёл рукой по волосам.

— Ты накручиваешь.

Я тихо рассмеялась.

— Самая любимая мужская фраза. Универсальная. Её надо выдавать вместе с паспортом. “Женщина, вы накручиваете”. Очень удобно. Не объяснил — она накручивает. Соврал — она накручивает. Спалился на ерунде — она, конечно, снова накручивает.

— Я тебе не вру.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

И вот тут стало страшно.

Не потому что я ему не поверила.

А потому что очень захотела поверить.

Взрослая любовь — это не бабочки. Бабочки столько не живут. Взрослая любовь — это когда человек может ранить тебя одним молчанием, потому что ты сама вложила ему в руки карту всех слабых мест.

— Хорошо, — сказала я. — Не врёшь.

Он подошёл ближе.

— Катюш.

— Не надо.

— Я правда устал. Проект тяжёлый. Люди давят. Условия меняются каждый день. Я не хочу приносить это домой.

— Но приносишь.

— Знаю.

— И меня не пускаешь.

— Я защищаю тебя.

Я посмотрела на него и усмехнулась.

— От чего? От информации? Спасибо. В моём возрасте это особенно опасно.

Он хотел что-то сказать, но промолчал.

Я взяла бокал, налила воды и сделала глоток.

Руки не дрожали.

Хороший признак.

Или плохой.

— Руслан, — сказала я уже спокойнее. — Я не маленькая девочка в платье из моего салона. Мне не нужно говорить “всё хорошо”, чтобы я красиво постояла рядом. Если у тебя проблемы — говори. Если рядом с тобой появились люди, которые могут ударить по нашей семье, — тем более говори.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— После вечера. Я всё объясню после вечера.

Я медленно поставила бокал на стол.

— Опять после вечера.

Его лицо застыло.

— Что?

— Ничего.

Он понял.

По глазам поняла — понял.

Но не ответил.

А когда мужчина, который всегда находит ответ, вдруг выбирает молчание, в доме становится холоднее любого октября.

Я ушла наверх первой.

Не хлопнула дверью. Не устроила сцену. Не бросила ничего драматично в стену, хотя одна декоративная подушка явно давно напрашивалась.

Я просто поднялась в спальню, сняла украшения, умылась и села на край кровати.

Через стену было слышно, как Руслан ходит по кухне. Открывает шкаф. Ставит тарелку. Потом долго молчит.

Я знала его молчание.

Он думал.

А я сидела в нашей красивой спальне, в нашем большом доме, за два дня до его юбилея, и впервые за долгое время позволила себе честную мысль.

Простую.

Неприятную.

Где-то в нашей жизни появилась трещина.