Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 23

Это сказала дочь.

Значит, она тоже видела.

Раньше меня.

Или иначе.

— Я прилечу, — сказала Алиса.

— Нет.

— Да.

— У тебя защита.

— К чёрту защиту.

— Не смей рушить своё из-за нас.

— А вы не смели рушить моё представление о семье! Вы же пример для меня как надо. Мам. Пример, чёрт его побери.

Она сорвалась.

И тут же заплакала.

Я прижала телефон к уху.

— Алиса, родная…

— Я думала, вы нормальные, — всхлипнула она. — Не идеальные, нет. Я не дура. Но нормальные. Настоящие. Я всем говорила, что мои родители до сих пор вместе, потому что любят друг друга, а не потому что удобно. Мам, я всем так говорила.

Я сползла в кресло.

То самое.

Где сидела Милана.

И стало так мерзко, что я тут же встала.

— Алиса, послушай. То, что произошло между мной и отцом, не отменяет нашу любовь к тебе.

— Не начинай эти родительские фразы.

— Хорошо. Тогда по-взрослому. Мне сейчас очень плохо. И я не могу ещё спасать тебя от боли, которую сама не понимаю. Но я люблю тебя. И отец любит тебя. Даже если сейчас он ведёт себя как…

Я не договорила.

— Как кто? — спросила она зло.

— Как мужчина, который решил, что имеет право думать за всех.

Алиса всхлипнула.

— Это точно папа.

И мы обе замолчали.

Потому что да.

Это точно был он.

Не чужой злодей. Не мерзавец из дешёвой истории. Не картонный изменщик, которого легко ненавидеть.

А Руслан.

Любящий.

Властный.

Закрытый.

Сильный.

Глупый в своей уверенности, что если он всё выдержит сам, то сделает лучше.

Мужчина, который мог построить компанию, но не смог прийти к жене и сказать: “Мне страшно”.

— Я позвоню тебе позже, — сказала я. — Мне нужно… прийти в себя.

— Мам.

— Что?

— Ты не одна.

Я закрыла глаза.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты всегда делаешь вид, что тебе никто не нужен.

— Это семейное. У нас с твоим отцом соревнование.

Она тихо хмыкнула сквозь слёзы.

— Не смешно.

— Знаю.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже. Очень.

Я отключилась.

И долго смотрела на экран.

Потом открыла сообщения Руслана.

И написала:

“Я в салоне. Не приезжай.”

Ответ пришёл мгновенно.

“Я уже рядом.”

Конечно.

Мужчины вроде Руслана не слышат “не приезжай”.

Они слышат “приезжай быстрее, просто женщина драматично сопротивляется”.

Я посмотрела на дверь.

Снизу хлопнул вход.

Голоса.

Тимур.

Руслан.

Я закрыла глаза.

Нет.

Не сейчас.

Но шаги уже поднимались по лестнице.

Тяжёлые.

Быстрые.

Родные.

Ненавижу, что родные.

Дверь синей гостиной открылась.

Руслан остановился на пороге.

Без пальто.

В расстёгнутом пиджаке.

Лицо серое. Глаза красные, будто он ехал не по городу, а через пожар.

Он увидел осколки чашки на полу. Подушки у стены. Меня — в чёрном платье, с размазанными глазами, с голой полоской на пальце.

И впервые за много лет мой муж выглядел так, будто не знает, что делать.

— Катя, — сказал он хрипло.

Я подняла руку.

— Не подходи.

Он остановился.

Послушался.

Наконец-то.

— Я могу объяснить.

Я устало усмехнулась.

— Конечно можешь. Ты же Руслан. У тебя на всё есть объяснение. Даже на то, почему твоя жена узнаёт о разводе от женщины, которой утром застёгивала платье.

Он вздрогнул.

Тишина.

Он стоял в дверях, а я — посреди комнаты, где утром ещё могла шутить, колоть, держать удар.

Теперь я просто устала.

Так устала, что даже ненавидеть нормально не могла.

— Я сняла кольцо не для гостей, — сказала я. — Не для Миланы. Не чтобы унизить тебя. Я сняла его, потому что впервые за двадцать три года поняла: ты можешь жить какую-то часть жизни без меня. Не физически. Не в другой постели даже. Хуже. В голове. В решениях. В планах. В документах.

Он сделал шаг, но остановился сам.

— Я хотел защитить тебя от Марченко. От фонда. От того, что они готовили. Если бы активы остались связаны—

— Хватит.

Он замолчал.

— Я не могу сейчас слушать про активы. Про фонд. Про Марченко. Про твои схемы. Понимаешь? У меня внутри не бухгалтерия, Руслан. У меня там ты. Был.

Он побледнел.

— Был?

Я посмотрела на него.

И честно ответила:

— Я не знаю.

Он закрыл глаза.

Будто ударила.

А я не хотела бить.

Не хотела.

Я хотела, чтобы он подошёл, обнял, сказал что-то такое, после чего можно было бы проснуться утром и решить, что мы всё исправим.

Но я уже понимала: если сейчас позволю ему обнять меня, я сломаюсь не в ту сторону.

Привычка любить сильнее гордости.

А сегодня мне нужна была не гордость даже.

Самосохранение.

— Уходи, — сказала я.

— Нет.

Вот он.

Мой Руслан.

Даже сейчас.

— Уходи, — повторила я. — Или я вызову Павла, Леру, полицию, кого угодно. Не заставляй меня защищаться от тебя.

Его лицо изменилось.

— Ты меня боишься?

— Нет. Я боюсь себя рядом с тобой.

Он молчал.

Долго.

Потом медленно кивнул.

— Я буду внизу.

— Нет.

— Катя—

— Не внизу. Не у входа. Не в машине. Не рядом. Уезжай.

Он стоял, словно я сказала ему выйти не из салона, а из собственной кожи.

— Куда? — спросил он глухо.

Вот это было почти смешно.

Почти.

Мужчина, у которого были дома, офисы, квартиры, загородные участки, номера водителей и помощников, вдруг спрашивал у жены, куда ему идти.

— Не знаю, — сказала я. — Ты же готовил запасной выход. Воспользуйся.

Он принял это молча.

Развернулся.

Вышел.

Шаги по лестнице удалились.

Внизу хлопнула дверь.

Потом стало тихо.

Я подошла к окну.

На улице Руслан стоял у машины.

Тимур рядом.

Они о чём-то говорили. Руслан резко покачал головой. Потом сел не на заднее сиденье, а за руль сам.

Редко.

Очень редко он садился за руль, когда был в таком состоянии.

Машина тронулась.

Я смотрела, как задние огни исчезают за поворотом.

И только тогда позволила себе опуститься на пол.

Прямо там, у окна.

В дорогом платье.

На холодный паркет.

Среди осколков чашки, в салоне, который построила сама, без кольца, без ответа, без понимания, что будет завтра.

Я сидела и смотрела на голую полоску на пальце.

Там кожа была светлее.

Будто маленький шрам.

И я вдруг поняла: кольцо можно снять за несколько секунд.

А вот место, где оно было, останется ещё долго.

Очень долго.

ГЛАВА 7

Утро после конца света оказалось обычным.

Вот что раздражает в катастрофах больше всего.

Ты сидишь на полу, у тебя болит грудная клетка, будто её всю ночь раскрывали тупым инструментом, на пальце белеет след от кольца, которое двадцать три года было частью тела, а за окном просто светает.

Без уважения.

Без паузы.

Без траурной музыки.

Город просыпался. Где-то внизу проехала первая машина. В соседнем доме хлопнула дверь. По стеклу пополз тонкий серый свет, превращая синюю гостиную моего салона в место преступления с хорошим ремонтом.

Я уснула прямо на полу.

Не красиво, не драматично, не как героиня старого фильма, которая падает в кресло и красиво склоняет голову. Я просто отключилась, прижавшись плечом к стене, в платье, в котором вчера собиралась быть счастливой.

Проснулась от холода.

И от боли в шее.

Отличный дуэт для женщины, у которой жизнь и так была не в лучшей форме.

Я медленно села, посмотрела на осколки чашки у столика, на подушки у стены, на своё пальто, которое валялось на кресле.

Надо будет выкинуть кресло.

Глупо, конечно.

Кресло не виновато.

Но иногда женщине нужно выкинуть хоть что-то, если пока нельзя выкинуть из жизни человека.