Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 22
Я повернулась.
Она плакала.
Лера, которая всегда шутила, колола, спасала цинизмом и шампанским, сейчас стояла с мокрыми глазами и выглядела такой виноватой, что у меня внутри снова что-то скрипнуло.
— Ты знала больше, чем сказала, — произнесла я.
Она побледнела.
— Катя…
— Потом.
Я пошла дальше.
Павел оказался рядом у гардероба.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Не спросил.
Не предложил.
Сказал.
Спокойно.
Я посмотрела на него.
— Мне не нужен спасатель.
— Я не спасатель. Я человек с машиной и без желания оставлять тебя одну у ресторана, где сейчас половина зала будет делать вид, что ничего не произошло.
Очень разумно.
Я устала от разумных людей.
— Тимур здесь? — спросила я.
— Да. У входа.
— Тогда я уеду с ним.
Павел кивнул.
Без обиды.
За это я была ему благодарна.
В холле было тихо. Слишком тихо после зала. Гардеробщица с испуганным лицом подала мне пальто. Я накинула его на плечи, но не застегнула.
Дышать было трудно.
Я вышла на улицу.
Холод ударил в лицо.
И только там, на мокрых ступенях ресторана, я поняла, что меня трясёт.
Не красиво.
Не как в кино, где женщина дрожит губами и слеза падает ровно под тушь.
Меня трясло изнутри. Зубы почти стучали. Пальцы онемели. В горле стоял такой ком, что я не могла сглотнуть.
Тимур стоял у машины.
Когда увидел меня одну, лицо его изменилось.
Он сразу всё понял.
Может, не детали.
Но главное — да.
— Екатерина Андреевна…
— Открой машину.
Он открыл.
Я села на заднее сиденье.
Дверь закрылась.
И мир стал глухим.
Через стекло я видела вход в ресторан. Огни. Двери. Людей, которые выглядывали осторожно, как будто чужое горе могло испачкать им обувь.
Тимур сел за руль.
— Домой?
Я открыла рот.
И не смогла сказать.
Домой.
Какое странное слово.
Дом — это где твои вещи, твоя кровать, твои чашки, твой халат на крючке в ванной.
Но если там человек, который только что стал чужим?
Дом это или место преступления?
— В салон, — сказала я.
Голос был хриплый.
Не мой.
— Екатерина Андреевна, уже поздно.
— В салон, Тимур.
Он кивнул.
Машина тронулась.
Я смотрела в окно.
Город плыл. Фонари размазывались по мокрому стеклу. Люди шли по тротуарам, кто-то смеялся под зонтом, у кого-то была обычная пятница или четверг, я даже не знала уже, какой день. В какой-то машине женщина красила губы на светофоре. В кафе у окна мужчина наклонялся к женщине через стол.
Жизнь продолжалась.
Нахальная тварь.
Она всегда продолжается, даже когда у тебя внутри всё остановилось.
Телефон начал вибрировать.
Руслан.
Я смотрела на экран.
Не брала.
Он звонил снова.
И снова.
Потом пошли сообщения.
“Катя, возьми трубку.”
“Прошу.”
“Это не то, что ты думаешь.”
“Я еду за тобой.”
“Не оставайся одна.”
“Катя, ради Бога.”
Ради Бога.
Я выключила звук.
Потом пришло сообщение от Алисы.
“Мам, почему мне прислали видео с папиного вечера? Что случилось?”
Вот теперь я сломалась.
Не на глазах у гостей.
Не перед Миланой.
Не перед Русланом.
Не когда снимала кольцо.
А вот здесь, в машине, на заднем сиденье, с телефоном в руках и сообщением от дочери, которая не должна была видеть, как друг для друга умерли её родители.
Я прижала телефон к груди.
И наконец заплакала.
Тихо.
Без всхлипов сначала.
Просто слёзы потекли сами, горячие, злые, унизительные. Я пыталась вытереть их пальцами, но они шли и шли. Тушь, наверное, поплыла. Макияж, который Нина утром назвала “идеальным”, сдавал позиции быстрее некоторых мужчин.
Тимур не обернулся.
За это я была ему благодарна больше, чем за все годы службы нашей семье.
Он просто ехал.
Молча.
А я плакала, уткнувшись в ладони, и впервые позволила себе не быть сильной.
Сильная женщина.
Как же я ненавидела эту фразу.
Её обычно говорят тем, кому не собираются помогать.
Ты сильная — значит, выдержишь.
Ты сильная — значит, не сломаешься.
Ты сильная — значит, можно ударить сильнее, всё равно встанешь.
Ты сильная — значит, твоя боль не требует срочной помощи.
Нет.
Я не была сильной.
Я была женщиной, у которой двадцать три года жизни только что вынули из груди, положили в бокал с шампанским и оставили на столе среди чужих людей.
И самое страшное — я всё ещё любила его.
Не хотела любить.
Сейчас это чувство казалось оскорбительным. Глупым. Предательским.
Но любовь не исчезает по команде. Она не юрист, чтобы расторгнуть договор. Не кнопка в телефоне. Не кольцо, которое можно снять и бросить в бокал.
Любовь остаётся.
И именно поэтому боль такая.
Если бы я не любила Руслана, я бы уже думала о разделе имущества.
А я думала о том, как он стоял в дверях террасы и смотрел на меня, будто я ухожу из него живьём.
Машина остановилась у салона.
Окна второго этажа были тёмными. Вывеска светилась мягко, почти по-домашнему.
Вот мой дом.
Тот, который я построила сама.
Без его юристов.
Без формальных схем.
Без Милан.
Тимур вышел, открыл мне дверь.
— Я подожду, — сказал он.
— Не надо.
— Руслан Тимурович, сказал…
— Тимур.
Он замолчал.
Я посмотрела на него.
— Не произноси сейчас его имя.
Он опустил глаза.
— Хорошо.
Я достала ключи.
Пальцы плохо слушались, но замок открылся.
В салоне пахло тканью, кофе, духами клиенток и свежими цветами, которые Нина поставила у стойки утром. Тишина была другая, не домашняя. Рабочая. Честная. Здесь никто не говорил мне, что я его дом. Здесь я была сама себе фундаментом.
Я прошла в синюю гостиную.
Туда, где утром сидела Милана.
Я подошла к креслу, сняла с него декоративную подушку и швырнула её в стену.
Потом вторую.
Потом смахнула со столика пустую чашку.
Она разбилась.
Звук был резкий, чистый.
Наконец-то что-то разбилось снаружи, а не только во мне.
Я стояла посреди гостиной, в чёрном платье, в пальто нараспашку, с размазанной тушью, без кольца, и смотрела на осколки.
Телефон снова загорелся.
Алиса.
Я не могла не ответить.
Не ей.
Никогда ей.
Я взяла трубку.
— Мам?
Голос у неё был испуганный.
Маленький.
И всё взрослое, что она строила вокруг себя в Милане, слетело за секунду.
— Мам, что случилось? Почему мне Настя прислала видео, где ты… где папа… я ничего не поняла. Скажи мне, что это не то, что я думаю.
Я закрыла глаза.
Слёзы снова пошли.
— Алиса…
— Он тебе изменил?
Прямо.
Без подготовки.
Дочь моего мужа.
Дочь моя.
— Я не знаю, — сказала я честно.
— Как это не знаешь?
— Я знаю, что он мне врал. Этого пока достаточно.
В трубке стало тихо.
Потом она прошептала:
— Мамочка.
Вот это слово.
Она не называла меня так лет десять.
Мамочка.
И я почти села на пол, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Я в порядке, — соврала я.
— Не ври мне.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Вся в меня.
— Где ты?
— В салоне.
— Одна?
— Тимур внизу.
— Папа знает?
— Думаю, уже едет.
— Не пускай его.
В её голосе вдруг появилась злость.
Молодая.
Прямая.
Такая, какая у меня была когда-то, пока жизнь не научила сначала думать, потом бить.
— Алиса…
— Нет. Не пускай. Мам, пожалуйста. Он всегда так делает. Сначала решает, потом приходит и смотрит так, что все должны понять и простить.
Я молчала.
Потому что это сказала не обиженная жена.