Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 13

Нина покачала головой.

— Екатерина Андреевна, вы только… ну…

— Что?

Она вдруг смутилась.

— Не держите всё в себе.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Нина работала у меня семь лет. Пришла после развода, с маленьким сыном и таким лицом, будто мир уже объяснил ей правила, а она решила всё равно не сдавать экзамен. Сначала была администратором на подмене. Потом старшим администратором. Потом человеком, который знал салон не хуже меня.

Она не лезла в душу.

Никогда.

Поэтому сейчас её слова прозвучали особенно.

— Не держу, — сказала я.

— Держите.

— Ты слишком много видишь.

— Работа такая.

Я усмехнулась.

— У всех сегодня работа такая.

Нина сделала шаг ближе.

— Я не знаю, что происходит. И не спрашиваю. Но если надо будет что-то узнать… по клиентам, по записям, по людям… Я помогу.

Вот так просто.

Иногда поддержка выглядит не как объятия. А как человек, который говорит: “Я рядом, если надо будет копать грязь”.

— Спасибо, — сказала я.

Нина кивнула и вышла.

А я открыла ящик стола.

Там лежала коробка с подарком для Руслана.

Запонки.

“Там, где ты, мой дом”.

Я достала коробку, положила перед собой и долго смотрела.

Какая же я была смешная, когда заказывала эту гравировку.

Не потому что любила. Любить не смешно. Смешно — быть уверенной, что дом действительно там, где человек. Иногда человек становится не домом, а дверью, за которой ты вдруг слышишь чужой голос.

Я открыла коробку.

Пальцем провела по холодному металлу.

Подарить?

Не подарить?

Устроить маленькую женскую драму, выбросить в мусор, а потом ночью доставать, потому что жалко и дорого?

Я закрыла коробку.

Нет.

Я подарю.

Не потому, что всё хорошо.

А потому что это мой подарок. Моя память. Мои двадцать три года. Моё право сказать: я была честной до последнего.

Пусть Руслан потом смотрит на эту гравировку и сам решает, дом он или пожар.

***

Дом был полон тишины и запаха цветов.

Флористы уже привезли часть композиций, помощница оставила на кухне лёгкий ужин, а на спинке кресла в спальне ждало чёрное платье.

То самое.

Я тронула ткань ладонью.

Она была прохладной.

Как вода перед тем, как в неё входишь и ещё не знаешь, согреет или сведёт судорогой.

На туалетном столике лежали серьги с чёрными бриллиантами.

Отдельно — мои старые кольца. Не обручальное. Его я никогда не снимала. Даже на ночь. Оно стало частью руки, как тонкий след от прежней жизни.

Я посмотрела на него.

На золото.

На кожу под ним.

Двадцать три года.

Я помнила, как Руслан надевал его мне в загсе. Руки у него тогда дрожали. Он, конечно, потом отрицал. Сказал, что просто кольцо было маленькое. Мужчины вообще готовы обвинить ювелирное изделие, погоду, правительство и магнитные бури, лишь бы не признать, что им было страшно.

А ему было.

Мне тоже.

Мы были молодые, смешные, упрямые и бедные. Но в тот день мне казалось, что я стала частью чего-то несокрушимого.

Как же опасно это слово.

Несокрушимое.

Обычно так называют то, что однажды трещит особенно громко.

Я пошла в душ.

Тёплая вода стекала по плечам, по спине, по лицу. Я стояла под ней долго, пока кожа не покраснела, а мысли всё равно не смылись.

Милана в моём салоне.

Руслан: “Она не имеет ко мне отношения”.

Тимур: “Будьте внимательны ко всем”.

Тамара Львовна: “Не дай им решить, что ты растерялась”.

Лера: “Она может обозначать территорию”.

Я закрыла воду.

Иногда день складывается из фраз, которые потом становятся предупреждением. Только в моменте ты ещё не знаешь, какую именно надо было услышать.

Когда я вышла из ванной в халате, Руслан был в спальне.

Стоял у окна.

В белой рубашке, ещё не застёгнутой до конца. На запястье часы. Волосы влажные, значит, тоже успел принять душ. На кресле лежал его пиджак. Тёмный, идеально сидящий, дорогой. Мужчина, которому через пару часов будут жать руки, говорить тосты, улыбаться, завидовать.

Мой муж.

Я остановилась в дверях.

Он обернулся.

И просто посмотрел на меня.

Без телефона. Без деловой складки между бровями. Без “я контролирую”.

Просто мужчина на женщину.

— Ты красивая, — сказал он тихо.

Я усмехнулась.

— Я в халате.

— Тем более.

— Руслан.

— Что?

— Не надо быть милым, когда я злюсь. Это нечестно.

Он подошёл ближе.

— А когда можно?

Он улыбнулся, но улыбка быстро ушла.

— Я говорил с Миланой.

— Поздравляю.

— Она не придёт сегодня.

Я замерла.

— Что?

— Я сказал, что её присутствие нежелательно.

— Нежелательно для проекта или для меня?

— Для меня.

Сердце снова сделало глупость.

Сжалось.

Я отвернулась к туалетному столику, взяла крем для рук, открыла, закрыла, поставила обратно. Очень занятая женщина. Очень нужное действие. Крем, конечно, был сейчас главным.

— И она спокойно согласилась?

— Не совсем.

— Удивительно. А казалась такой понимающей.

Руслан подошёл ко мне сзади.

Не обнял.

Просто встал рядом в зеркале.

Мы отразились вместе.

Он в белой рубашке.

Я в светлом халате, с влажными волосами, без макияжа, с лицом женщины, которой очень хочется не плакать, потому что тушь ещё даже не нанесена, а лимит драматизма на день уже почти исчерпан.

— Катя, посмотри на меня.

— Я смотрю. Через зеркало. Очень современный формат брака.

— Не прячься.

Я повернулась.

— Это я прячусь?

Он принял удар молча.

— Нет, — сказал после паузы. — Я.

Вот так.

Одно слово.

И внутри что-то дрогнуло.

Потому что я была готова к защите. К раздражению. К “ты накручиваешь”. К объяснениям про фонд, проект, переговоры, Марченко и прочую мужскую географию, где женщина должна сидеть с картой и терпением.

Но не к признанию.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел вниз, потом снова на меня.

— Потому что сделка грязная.

— Сделки сами грязными не становятся. Их такими делают люди.

— Да.

— Кто?

— Марченко точно играет не только на нашей стороне.

— На нашей?

— Моей. Компании.

— Не исправляй. Поздно. Ты сам сказал “нашей”.

Руслан устало усмехнулся.

— Нашей, Катя. Всё, что я строил, ты строила вместе со мной. Даже когда занималась своим салоном. Даже когда говорила, что мои склады тебя интересуют примерно, как прогноз погоды в Монголии.

— Зря. В Монголии, возможно, честнее.

Он взял мою руку.

Не резко. Осторожно.

Я позволила.

— Фонд “Северный вектор” вошёл в проект недавно, — сказал он. — Через участок, который нам нужен для логистического узла. Формально всё чисто. Но условия начали меняться. Давление, сроки, странные требования по публичной части. Милана появилась от них как PR-консультант, но она слишком много знает. Больше, чем должна.

— И ты решил держать её рядом?

— Я решил понять, кто за ней стоит.

— Блестяще. А жена пусть пока примеряет ей платье.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я не знал, что она придёт к тебе.

— Это я уже услышала.

— И не хотел, чтобы ты вообще пересекалась с ней.

— Почему?

Он молчал.

Я выдернула руку.

— Руслан.

— Потому что она использует людей.

— Какая редкость в вашем бизнесе.

— Не так. Она… — Он остановился, подбирая слова. — Она ищет слабые места.

Я засмеялась.

Нехорошо.

Сухо.

— И ты решил, что моё слабое место — правда?

— Моё слабое место — ты.

Тишина ударила по комнате.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Вот ненавижу такие фразы.

Потому что они красивые не снаружи, а изнутри. Не пафосные, если их говорит мужчина, который двадцать три года не разбрасывался признаниями. И от этого они особенно опасные.