Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 10

Через минуту услышала голос.

Женский.

Твёрдый.

Знакомый.

— Где Катя?

Я закрыла глаза.

Прекрасно.

Для полного счастья мне не хватало только Тамары Львовны.

Мать Руслана вошла на кухню так, как всегда входила в любое помещение: будто уже имела на него права.

Семьдесят лет. Прямая спина. Безупречная укладка. Пальто цвета тёмной вишни. Маленькая сумка в руке и взгляд женщины, которая пережила девяностые, мужа с характером, сына с амбициями и потому больше не пугалась почти ничего.

Тамара Львовна была не злой.

Это важно.

Злых людей проще ненавидеть.

Она была сложной. Жёсткой. Справедливой тогда, когда считала нужным. Беспощадной тогда, когда считала нужным тоже. Меня она приняла не сразу. Первые годы смотрела так, будто Руслан принёс домой не жену, а рискованный инвестиционный проект.

Потом, когда родилась Алиса, Тамара Львовна смягчилась.

Не до сахара, конечно.

Сахар в этой женщине умер ещё до моего знакомства с ней.

Но она стала своей.

По-своему.

— Доброе утро, — сказала я.

— Было бы доброе, если бы мой сын не выглядел как человек, который собирается на расстрел, а его жена — как женщина, которая уже выбрала калибр.

Руслан за её спиной поморщился.

— Мам.

— Не мамкай. Я не глухая и не декоративная. Вижу, что у вас тут опять взрослые люди играют в молчанку.

Я отпила кофе.

— У нас всё хорошо, Тамара Львовна.

Она посмотрела на меня с таким презрением, что я почти восхитилась.

— Катя, не оскорбляй мой возраст. Фразу “всё хорошо” женщины говорят только в двух случаях: когда уже плохо или когда скоро будет хуже.

Руслан устало провёл рукой по лицу.

— Мам, зачем ты приехала?

— Увидеть невестку. Проверить, не собирается ли она на твоём вечере устроить показательную казнь.

Я поставила чашку на стол.

— А если собирается?

— Тогда пусть наденет хорошие серьги. Женщина должна выглядеть достойно даже во время казни.

Я неожиданно рассмеялась.

Вот за это Тамару Львовну иногда хотелось обнять. Редко. И издалека. Но хотелось.

Она села за стол, сняла перчатки.

— Я слышала про фонд.

Руслан напрягся.

Я заметила.

— От кого? — спросил он.

— У меня, сын, есть телефон, знакомые и мозг. Представляешь, женщина после семидесяти не сразу превращается в кресло у окна.

Я едва удержалась от улыбки.

Родство было видно.

Вот откуда у Руслана эта манера бить фразой по суставам.

— И что вы слышали? — спросила я.

Тамара Львовна повернулась ко мне.

— Что вокруг сделки слишком много людей, которым выгодно, чтобы Руслан ошибся. И что молодая особа от фонда ведёт себя слишком свободно.

Руслан резко сказал:

— Это рабочий вопрос.

— Рабочий вопрос не должен выглядеть так, чтобы жена задавала вопросы утром в халате с лицом прокурора.

Я подняла бровь.

— У меня лицо прокурора?

— Хорошего, — уточнила свекровь.

— Спасибо.

— Не за что.

Руслан сел напротив нас.

— Мам, я контролирую ситуацию.

Тамара Львовна посмотрела на него долго.

— Мужчина, который говорит эту фразу при жене, обычно уже что-то упустил.

В кухне стало тихо.

Я медленно повернулась к Руслану.

Он молчал.

А Тамара Львовна продолжила уже спокойнее:

— Катя, я приехала не давить на тебя. Хотя могла бы. И, возможно, даже с удовольствием.

— Ценю вашу сдержанность.

— Я знаю. Так вот. Сегодня вечером будет много людей. Не только друзья. Не только партнёры. Будут те, кто смотрит, где у нашей семьи слабое место.

— У нашей? — спросила я.

Свекровь выдержала мой взгляд.

— Да. У нашей. Нравится тебе это сейчас или нет, ты часть этой семьи. И не самая слабая.

Руслан посмотрел на мать.

Я тоже.

Этого от неё я не ожидала.

— Но, — добавила Тамара Львовна, и я сразу поняла: сейчас будет ложка её фирменного бетона, — умная женщина не всегда бьёт сразу. Иногда лучше улыбнуться, запомнить и ударить позже. Когда свидетели будут полезнее.

Я тихо сказала:

— Я не собираюсь устраивать сцену без причины.

— Причины обычно устраивают сцену сами, — ответила она. — Главное, не дай им решить, что ты растерялась.

Я усмехнулась.

— Это совет?

— Это семейная инструкция по выживанию.

Потом Тамара Львовна встала, подошла ко мне и вдруг поправила ворот халата, как делала моя мама много лет назад.

Жест был короткий.

Почти сухой.

Но у меня почему-то перехватило горло.

— Надень чёрное платье, — сказала она. — Руслан правильно выбрал.

Я посмотрела на мужа.

— Вы и про платье знаете?

— Конечно. Он прислал мне фото и спросил, не слишком ли мрачно.

Я медленно повернулась к Руслану.

— Ты советовался с мамой насчёт моего платья?

Руслан впервые за утро выглядел почти виновато по-человечески.

— Она разбирается в чёрном.

Тамара Львовна фыркнула.

— Я разбираюсь в женщинах. А чёрное просто честный цвет.

С этим она ушла так же стремительно, как появилась.

Оставив после себя запах дорогой пудры, напряжение и странное чувство, что меня только что не утешили, а вооружили.

В салон я приехала ближе к обеду.

Нина встретила меня у входа с планшетом, двумя папками и лицом человека, который несёт плохие новости, но хочет сохранить работу.

— Что? — спросила я.

— Та клиентка без записи всё ещё ждёт.

— Сколько?

— Почти два часа.

— Настойчивая.

— Очень.

— Кто она?

Нина посмотрела в планшет.

— Представилась Миланой Роговой.

Я остановилась.

Вот как.

Вселенная, как оказалось, решила не тянуть до вечера.

— Она сказала, зачем пришла?

— Хочет подобрать платье на сегодняшнее мероприятие. Сказала, что ей рекомендовали именно вас.

Я медленно улыбнулась.

— Кто рекомендовал?

Нина сглотнула.

— Руслан Тимурович.

Внутри что-то оборвалось.

Не громко.

Без красивого звука.

Просто раз — и стало пусто в одном месте.

Я знала, что это может быть ложью.

Знала, что Милана могла сказать специально.

Знала, что Руслан мог вообще не иметь отношения к её приходу.

Я много чего знала.

Но знание не отменяет удара.

— Где она? — спросила я.

— В синей гостиной.

Синяя гостиная была самой красивой зоной салона. Там мы принимали особых клиенток. Мягкие кресла, высокие зеркала, шампанское, приватная примерка.

Милана выбрала не просто прийти.

Она выбрала войти на мою территорию, сесть в моё кресло, попросить моё платье и назвать имя моего мужа как пропуск.

Надо отдать ей должное.

Девочка была не глупая.

Наглая — да.

Но не глупая.

— Нина, — сказала я спокойно. — Принеси кофе. Мне — без сахара. Гостье — спроси, что она пьёт.

— Вы будете её принимать?

— Конечно.

Нина смотрела на меня так, будто хотела сказать: “Может, не надо?”

Но она была умной.

Поэтому только кивнула.

Я сняла пальто, поправила волосы перед зеркалом и посмотрела на своё отражение.

Сорок три года.

Не двадцать семь.

Не свежая наглость.

Не кожа без следов бессонных ночей.

Зато у меня было то, чего у Миланы пока точно не было.

Опыт.

А опыт — это когда ты уже знаешь: женщина может войти в твой дом, в твой салон, в твою жизнь и даже попытаться сесть рядом с твоим мужем.

Но это не значит, что ей позволят остаться.

Я открыла дверь синей гостиной.

Милана сидела в кресле у окна.

Блондинка.

Красивая, конечно.

Тонкая, ухоженная, в светлом костюме, который выглядел просто только для людей, не знающих цену хорошего кроя. На коленях — маленькая сумка. На губах — лёгкая улыбка. Не вызывающая. Хуже. Вежливая.

Она поднялась.

— Екатерина Андреевна? Очень рада знакомству.

Голос мягкий.