Пленница мертвого Двора (СИ), стр. 8

Глава 11. Час расплаты

Я дала маме зелье утром, перелив его в кружку. Мама выпила и сказала, что не помнит такого вкуса раньше. С содроганием и ужасом я ждала — подействует или нет.

Кольцо я сняла с пальца, но повесила на шею на веревочке, на всякий случай. Символ моего обещания. Символ сделки, конечной цены которой я не знала.

За день ничего не произошло. Мама едва вставала, с трудом ела, а потом лежала весь оставшийся день. Вечером, когда я мыла посуду, у меня случилась истерика.

— Амелия, ты не виновата, — подошел ко мне Кевин и обнял за плечи. — Мы знали, что это случится рано или поздно.

— Знали, — ответила я. — Но я надеялась, что хотя бы дотянем до твоего совершеннолетия. Тогда, возможно, у нас был бы шанс оформить опеку над девочками.

А потом мы ревели оба. Чуда не случилось. И я не знала, как стребовать с ворона или с того существа обещание. И вообще, что я должна сделать? Голой выйти в лес? Пожалуй, и вышла бы, да что угодно бы сделала…

Вот только даже ворон не сидел на яблоне, чтобы я хотя бы попыталась спросить с него ответы.

Уснула с горьким ощущением обмана: надо мной посмеялись, просто заставили что-то сделать, последствия чего я еще не осознала, и обманули. Вот ведь проклятая нечисть!

Однако утром рядом с подушкой я нашла еще один пузырек. Новый, с такой же жидкостью.

Мне ничего не оставалось, только попробовать дать маме зелье снова. Было ощущение, что я сама травлю ее, приближая к смерти — сегодня она совсем не вставала и отказывалась есть. Но надежда — сильнее страхов.

Ночью я вышла на улицу сама, правда не в пеньюаре. Дошла до опушки леса, потопталась на том самом месте, где начиналась прогалина с превратившейся в прах травой.

Небо заволокло тучами, моросил дождь, я промокла насквозь. Но я все стояла, всматриваясь во тьму леса и вслушиваясь.

— Я ведь сделала, как ты хотел… — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Прошу, помоги мне.

Но лес жил своей жизнью. Мне не ответили.

Я вернулась домой продрогшая насквозь и с тяжелым сердцем. Прежде чем уйти в комнату, заглянула к маме. И вот тут меня ждал сюрприз.

В свете ночника я увидела нечто невообразимое. Мама крепко спала на спине, а ее оплетал зеленый, чуть золотистый вьюн. Я хотела закричать, но увидела, как вьюн пульсирует в такт с дыханием мамы, и с каждым вдохом часть листьев отмирает, осыпаясь трухой.

И мне казалось — или так хотелось казаться? — что маме с каждым вдохом становится легче. Хрипы стихали, она дышала свободнее.

Я просидела у нее в комнате до утра, уснув на полу у стены. Проснулась, когда на улице рассвело. Мама спала на боку, вьюнов на ней не было, но на одеяле и у кровати лежал серый слой трухи. Что-то все-таки происходило.

А у себя в комнате я нашла новый флакон.

Следующей ночью я снова смотрела, как оплетают маму странные растения и словно выпивают из нее болезнь.

Мама встала на седьмой день. И что самое невероятное и одновременно ожидаемое — она чувствовала себя лучше, чем до обострения. Кашель перестал ее беспокоить, одышка исчезла. Слабость, худоба и желтушность постепенно уходили. Мама воспрянула духом. Стала заниматься с девочками, делать домашние дела, порывалась найти работу.

Я никому не рассказала о сделке. Потому что цена не была известна. И заплатить должна была только я. Никого впутывать я не хотела.

Больше всего я боялась, что расплата наступит быстро. Но время шло. Я работала, занималась домом. Так тянулись дни, потом недели, потом месяцы. Я перестала ждать расплаты — и почти научилась жить с этим кольцом на шее. Ворон совсем поселился у нас, лишь иногда отлучался на несколько дней, но всегда возвращался.

Мы забыли о бедствиях. Вернули бабушку домой, мама ухаживала за ней. Кевин доучился, девочки пошли в школу. Бабушке по наследству от младшей сестры достался маленький домик, и мы все гадали — продать его или оставить Кевину, в расчете на то, что у него будет семья.

Мама говорила, что и мне пора замуж. Мол, я стала такой красивой, что половина мужчин нашего городишки точно тайно вздыхают по мне. Я смеялась — какая любящая мама скажет своей дочери другое?

Казалось, самое страшное позади, и все волшебство и злоключения можно забыть. Но незримая рука вела меня и дальше.

Я жила две жизни. В одной я была словно птица в клетке, во второй — обычная горожанка. Я пыталась встречаться с мужчинами, некоторые даже нравились мне. Но больше одного раза мне не удавалось ни с кем увидеться. После встречи они бросали работу, уезжали в другой город или просто словно забывали меня.

А между тем мне исполнилось двадцать два года. Мне хотелось бы хоть раз познать мужчину, хоть раз ощутить то, что иногда виделось во сне, когда я зачитывалась романтическими книжками.

Даже поцелуи мне не удавались. Стоило моему новому знакомому приблизиться — случалось что-то странное. Он замирал, будто забывал, кто я, или вдруг вспоминал о срочных делах. Я перестала даже надеяться.

Видать, это была моя плата.

Зато невидимый помощник продолжал одаривать меня подарками. Сорочки, украшения, изысканные блюда, возникающие посреди комнаты. Я никому не показывала и не рассказывала о них. Потому что попросту не смогла бы объяснить.

Однако надевать наряды в своей комнате приходилось. Потому что если я этого не делала, ворон не давал мне спать всю ночь — стучал в окно, залетал внутрь и сердито каркал.

Понятия не имела, как это существо меня видит, но подозревала — через зеркало, что он подарил. Я прятала его в шкаф, когда переодевалась, потом доставала снова, крутилась в подаренных украшениях и убирала обратно.

Я видела себя столетней старой девой, не познавшей жизни, — только вот эти подарки, которые неизвестно куда девать.

Кевин устроился на работу, у него появилась девушка. За мамой начал ухаживать наш сосед — вдовец с двумя мальчишками.

Бабушка внезапно пошла на поправку. В свои восемьдесят девять лет вдруг встала с кровати и пошла копаться в огороде. Она говорила об озорном мальчике-фэйри и о том, что выдержала его испытание. А я думала: мне просто отрезают последние мосты. Чтобы меня ничего не держало. Больше моя семья не зависела от меня.

Я понимала — мне осталось недолго.

И сегодня это чувство настолько сильно овладело мной, что я не пошла со всеми в гости к бабушке. Потому что знала — час расплаты пробил. Он придет за мной, чтобы забрать мою душу.

Поэтому я не удивилась, услышав чужие шаги в доме. Не удивилась увяданию цветка на подоконнике и осыпавшимся цветам яблони.

Вот только не душу потребовал божественной красоты мужчина-фэйри.

Он взял мою руку и сказал:

— Идем, смертная. Теперь ты только моя.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Его прохладные, крепкие пальцы сжимали мою ладонь и слегка дрожали.

— Идем, — повторил он.

Я встала. Сердце билось в груди болезненно часто. Момент истины настал. И момент неизвестности.

Мы вышли из дома. Ночь обступила со всех сторон — густая, лунная, но какая-то… мертвая. Ни сверчков, ни ночных птиц не было слышно. Только тишина, звенящая в ушах. Он держал меня крепко, будто я могла вырваться и попытаться убежать. Но конечно, я не стану этого делать, как бы ни дрожали ноги от страха, как бы ни холодело в груди.

Я оглянулась на дом. В окнах было темно.

Прощай, мой дом. Прощай, детство. Прощай, семья. Я заплакала бы в другой раз, но сейчас страх перекрывал все. Что ждет меня впереди? Куда он ведет меня? Но что бы ни ждало, я обязана выдержать. Потому что добровольно заключила эту сделку.

Мы шли через сад. Яблоня стояла голая — все цветы осыпались, устилая землю пепельным ковром, листья завяли, ветки скрючились. Увядшие лепестки под моими босыми ногами холодили ступни.

За садом начинался луг. Трава под ногами, как и тогда, сохла и рассыпалась в прах. Я подняла голову — он шел чуть впереди, высокий, темный, и смерть струилась за ним, словно плащ.