Пленница мертвого Двора (СИ), стр. 3

— Тогда рассчитайте меня, — упрямо произнесла я, прижав ладонь к пылающей щеке.

— Совсем обнаглела?! — взвизгнула Элизабет. — Ты получила сполна! А теперь убирайся, пока я не разорвала тебя на части! Дворецкий, вышвырни эту неблагодарную дрянь!

Я выскочила в коридор сама и пробежала мимо дворецкого к выходу. Не хватало еще, чтобы меня как нашкодившего котенка выкидывали. Я споткнулась о порог, едва не упала. Сзади слышался визг стервы Элизабет и глухой, спокойный голос господина Древса — оправдывался? объяснял? В любом случае он даже не попытался меня защитить.

Только сейчас я подумала, что обычно Элизабет не вставала так рано. И уж тем более не бегала по дому в таком виде.

Служанки увидели, что я пришла к хозяину дома и разбудили? Насколько мне известно, госпожу Элизабет не слишком любили из-за ее дурного нрава. Шептались за ее спиной, обсуждали, но я не слышала ни разу, чтобы кто-то старался перед ней выслужиться.

Видать, кому-то не угодила лично я…

Было раннее утро, но солнце уже пекло немилосердно. Я шла домой, не разбирая дороги. Ноги несли сами, а в голове было пусто и звонко, как в разбитом кувшине. Корзина болталась в руке, пустая и ненужная — как и я сама.

Все, что осталось от сегодняшнего дня, — это мерзкое, липкое ощущение на коже. Дрейвс ничего со мной не сделал, а я уже чувствовала себя грязной.

Я свернула в переулок, потом еще раз, механически огибая лужи и камни. До дома оставалось совсем немного. Еще пара минут — и можно будет уткнуться лицом в подушку и какое-то время не думать.

В конце концов до вечера есть время и я обязательно что-нибудь придумаю. Но надо немного отдохнуть.

Вдруг прямо передо мной на дороге, в пыли, попался кошелек.

Я остановилась, тупо глядя на него. Кожаный, темный, с тиснением. Такие не носят простые люди.

Оглянулась. Вокруг ни души. Только утренние тени лежали на дороге, да где-то далеко лаяла собака.

Я наклонилась, подняла его, встряхнула. Тяжелый. Внутри приятно звякнуло.

На черной коже — выбитый вензель. Красивая, витиеватая буква, выбытая золотом.

Т.

Я замерла. У кого-то была монограмма с «Т». У кого-то важного, богатого, не из нашей части города. И этот кто-то потерял кошелек.

Я взвесила кошелек на ладони. Монеты внутри отозвались глухим, сытым звоном. Там было много. Достаточно, чтобы закрыть долг ростовщику. Достаточно, чтобы месяц не думать о еде. Достаточно, чтобы…

Сердце забилось часто-часто, бросая в лицо жар.

Я подняла глаза к небу. По спине пробежал холодок.

— Воровать — это плохо, да? — выдохнула я.

Я сжала кошелек в пальцах. Теплая кожа, тяжелое золото внутри.

— Всевышний, ты испытываешь меня? — спросила шепотом. — Что ж, твоя взяла.

Я развернулась и пошла в ближайшее отделение полиции.

В полиции меня выслушали, покрутили кошелек в руках, составили опись. Похвалили за честность.

Но выходила из участка я с ощущением собственного идиотизма. Это ж надо было так — деньги сами пришли ко мне в руки, а я от них отказалась. Не дура ли я? Воровать — это плохо? Что бы сказала бабушка, узнав, какую глупость я сегодня совершила…

Какое-то время я валялась у себя в комнате в тревожном полусне, с открытыми окнами. Разбудило меня глухое, низкое карканье.

Я подскочила. На подоконнике сидел ворон. Кажется, тот самый, который сидел вчера на яблоне.

— Брысь! — крикнула я на него.

Ворон вспорхнул с обиженным карканьем. И тут я увидела, что на подоконнике лежали два золотых.

Глава 4. Неприятности любят вставать в очередь

Вечером я стояла в кабинете ростовщика и сжимала в кармане монетки.

— Амелия? — честно удивился он. — Не ждал тебя сегодня. Подходи ближе, не стесняйся. Ты приняла решение и добровольно решила пойти подработать на моих условиях?

Его узкие темные глазки сузились совсем в тонкие щелочки, а нос стал неотличимо похож на клюв.

Я подошла. Вытащила монеты из кармана и протянула на раскрытой ладони.

— Украла? — усмехнулся он.

— С работы рассчитали, — соврала я, глядя на него в упор. — И впишите меня в свой журнал.

Он хмыкнул. Подошел ближе, и я вдохнула запах табака, пота и чего-то сладковатого, приторного. Взял монеты, попробовал на зуб каждую.

— Работой здесь и не пахнет, девочка, — усмехнулся он. — Но твое дело. Деньги настоящие.

Он сел обратно за стол, открыл свою долговую книгу, нашел мое имя. Теперь он вписывал меня, а не отца. Удобно, ничего не скажешь. Поставил дату и свою роспись.

Я поставила свою и, не говоря ни слова, пошла на выход.

— До встречи, мотылек, — бросил он мне насмешливо в спину. — Недолго тебе порхать.

— Да иди ты, — пробурчала я себе под нос.

День я позволила себе на отдых, а потом занялась поисками работы. Устроиться без рекомендательного письма гувернанткой в богатый дом было невозможно, поэтому я не стала привередничать и пошла по объявлению на ткацкую фабрику.

Теперь в газетах то и дело попадались заметки о странном происшествии на торговой площади. Слухи и пересуды на улицах не утихали. К счастью, люди и животные тогда не умерли, а просто уснули. Но, говорят, до сих пор не пришли в себя до конца. Будто потеряли желание жить.

Говорили, похожее уже случалось лет двести назад в другом городе. Тогда, по слухам, уснула целая деревня. Проезжавшие мимо торговцы будили селян и животных целый день, отпаивали водой и отварами. А когда уехали, за спиной осталась призрачная деревня — не с жителями, а с их тенями, пустыми оболочками.

Это проделки фэйри, духов леса и обитателей невидимого мира, такие ходили легенды.

Но были и другие слухи: машинный завод опять выбросил едкий дым, говорят, отравилось с десяток рабочих. И все это случилось как раз в тот злосчастный день.

Я не знала, чему верить. Да и, честно говоря, мне было не до того.

И вот я уже пятый день стояла у станка, где грохот стоял такой, что к вечеру раскалывалась голова. Десять часов в день, гул машин, летящая пыль от хлопка, от которой першило в горле. Платили копейки, но зато сразу за смену. И можно было взять подработку в виде дополнительных часов.

И это было лучше, чем ничего.

Начальница смены, сухая женщина с обветренными губами, смотрела на нас, как на расходный материал. Орала за каждую оплошность, умудряясь перекрикивать даже гул станков.

Сегодня вечером я с братом Кевином сидела на кухне при свете керосиновой лампы. Мы решили пользоваться электричеством как можно меньше. Кевин вернулся с работы — он тоже на днях устроился грузчиком в порт по вечерам, после школы. Зарабатывал сущие гроши, но даже эти гроши были нужны нам.

Он сидел напротив, сжимая кружку с остывшим компотом из сухофруктов, которые нам дала Хельга, и смотрел в стол.

— Амелия, — сказал он тихо. — Я брошу школу.

Я подняла голову.

— Что?

— Устроюсь на полный день грузчиком. Сказали, возьмут, — он виновато посмотрел на меня своими темными, печальными, как у олененка, глазами, — тогда и платить будут нормально.

— Кевин, нет. Ты не бросишь учебу.

— А зачем она мне? — дернул он плечом. — Все равно денег нет. Ты одна за всех горбатишься, мать болеет, бабушка… Не дело это. Я мужчина, в конце концов.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Потому что я уставала так, что по утрам едва вставала с кровати. Потому что если бы не милость всевышнего и золото ворона, я бы уже, возможно, «принимала» вонючих пьяных матросов…

Я содрогнулась всем телом при мысли об этом. И тут дверь в кухню распахнулась.

Мама стояла на пороге — бледная, с расширенными глазами, куталась в вязаную белую шаль. Она смотрела на Кевина так, будто он только что объявил, что уходит на войну.

— Я все слышала, — выдохнула она. — Только попробуй бросить учебу, Кевин.

— Мам…

— Не смей! — голос ее сорвался. — Ты должен доучиться, слышишь? Должен! Устроишься на хорошую работу, а не мешки таскать! Я откажусь от лекарств, если надо, я перетерплю, я…