Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета, стр. 8

– А не мог чек быть частью пятидесяти фунтов?

– Нет, душа моя.

– Так где папенька его взял? Может быть, он подобрал его и забыл?

На это миссис Кроули ничего не ответила. Мысль, что муж нашел чек – подобрал его, как выразилась Джейн, – приходила в голову и ей. Мистер Сомс был уверен, что обронил бумажник в их доме. Миссис Кроули всегда недолюбливала мистера Сомса, считая, что он груб, жесток и вульгарен. Она легко бы поверила в его нечестность, если бы таким образом могла примирить то, что муж говорит правду, с тем, что чек оказался у него. Но у нее ничего не получалось. Даже если Сомс с дьявольским умыслом подложил чек ее мужу в карман, это не объясняло, отчего муж, найдя у себя чек, пустил его в ход. Ей приходилось изобретать оправдания, но она знала, что они не убедят никого, кроме ее самой. Муж сказал, что чеком расплатился с ним мистер Сомс. Это явно было ошибкой. Он сказал, что чек подарил ему настоятель. Это тоже явно было ошибкой. Миссис Кроули знала или думала, будто знает, что ее муж по своему складу может делать такие ошибки, но при этом не лгать – настолько она была уверена в том, что разум его порой работает не как у других. Но в таком случае она вынуждена была поверить, что возможно почти что угодно. Возможно, Сомс прав. Или он выронил не бумажник, а чек. Она легко готова была допустить, что Сомс ошибся в деталях, если это позволяло ей оправдать мужа. Если для ее теории Сомсу требовалось быть негодяем, он становился негодяем последнего разбора. Может ли быть, что чек попал к ее мужу таким образом, а тот через некоторое время решил, будто получил его от своего друга-настоятеля? А если так, можно ли убедить в этом остальных? Она твердо верила, что некоторые ошибки легко бы разъяснились, будь рассудок ее мужа постоянно ясен, и объяснения не находятся лишь потому, что временами его разум мутится. Однако, прибегнув к такой линии защиты, она должна была бы сказать, что он сумасшедший и не в силах управиться с собственными делами. Получалось, что он будет перед миром либо вором, либо безумцем. Однако жена знала, что это не так. Что он не вор, ей было ясно как день. Могла ли она прожить с ним двадцать лет и не узнать тайны его сердца? Вся его душа, говорила она себе, для нее открыта. Он мог взять двадцать фунтов, мог взять их и потратить, хотя они чужие, и все же он не вор. Но он и не безумец. Никто более здраво не проповедовал Господне Евангелие, не разъяснял невежественным обетования Спасителя, не учил в приходской школе. Его интеллект был безупречен во всем, что не относится к повседневной жизни и ее трудностям. Он мог быть логичен донельзя – и бесконечно мучил этим жену, которая, при всей свой разумности, логичной не была. И он знал греческий как свои пять пальцев, о чем было очень хорошо известно его дочери. Даже и сейчас он порой декламировал им английские стихи, строчку за строчкой, строфу за строфой, тихим мелодичным голосом долгими зимними вечерами, когда бремя забот тяготило его меньше обычного. На латыни и французском он читал, как на родном языке, и с огромным удовольствием, когда соглашался брать книги из библиотеки настоятеля. Даже радость была порой ему не чужда. Прошлой зимой он перевел греческим одическим стихом замечательную балладу о лорде Бейтмене, сохранив рифмы и ритм, и с неловкой веселостью повторял ее, пока дочь не выучила все наизусть. А когда восхищенный издатель журнала передал за балладу пять фунтов – правда, опять-таки через настоятеля, – мистер Кроули воспрял духом и час или два верил, будто мир еще может ему улыбнуться. Жена прекрасно знала, что он не безумен, но знала, что у него бывают помрачения и тогда несправедливо требовать отчета в том, что он помнит и чего не помнит. Как объяснить это судье и присяжным, чтобы они не сочли его ни лгуном, ни сумасшедшим? «Может, он подобрал чек и забыл», – сказала дочь. Возможно, так и было, но миссис Кроули не могла пока признать этого даже перед собственным ребенком.

– Это загадка, душа моя, и, с Божьей помощью, она разрешится. В одном мы по крайней мере можем быть уверены: твой папенька не сделал бы сознательно ничего дурного.

– Конечно, маменька, мы в этом уверены.

В следующие четыре или пять дней миссис Кроули терзало множество забот, и, возможно, более всего она тревожилась из-за воскресной службы между днем, когда она ходила в Сильвербридж, и предстоящим заседанием мирового суда. По субботам муж составлял проповеди – их он каждое воскресенье читал две, хотя его паства, состоящая из фермеров, кирпичников и полевых работников, охотно обошлась бы без второй. Миссис Кроули предложила попросить, чтобы мистер Робартс, пастор соседнего прихода, прислал своего младшего священника. Мистер Робартс был близким другом семьи Кроули и в столь бедственном случае, вероятно, приехал бы сам. Однако мистер Кроули не пожелал о таком и слышать. Разговор произошел в субботу рано утром, еще до света, потому что несчастная женщина день и ночь думала о своем муже, и оказал благотворное действие. Мистер Кроули сразу после завтрака сел за стол и, углубившись в работу, позабыл обо всем на свете.

Утром воскресенья он, как было у него заведено, пришел в школу до службы и вел уроки, будто ничего не случилось. Некоторые дети не пришли – они слышали, какая беда стряслась у их учителя, и матери, вероятно, сказали им, что его не будет. За этими отсутствующими он послал в большом гневе. Несчастные явились, ибо мистер Кроули, несмотря на свою бедность, умел внушить уважение. И проповедовал он в то воскресенье, как всегда, – с чувством и тем красноречием, которое наиболее внятно его слушателям. Никто не догадался бы по тону и жестам, что у него что-то неладно – разве что очень внимательный наблюдатель отметил бы более чем обычное тщание, особую пылкость, особое состояние ума.

После церковных служб он вновь сник и не выходил из этого состояния до рокового дня.

Глава V. Что все об этом думали

Мнения о виновности или невиновности мистера Кроули в Сильвербридже, Барчестере и по всему графству очень разнились. До визита миссис Кроули в Сильвербридж дело особо не обсуждали. Надо отдать мистеру Сомсу должное – он вовсе не стремился к судебному разбирательству против священника, но обстоятельства его вынудили. Когда первый чек пропал, лорд Лофтон прислал ему другой на ту же сумму, так что убытки легли на его милость. Чек, разумеется, отследили и выяснили, что он предъявлен к оплате по поручению мистера Кроули. Когда мистер Кроули объявил, что получил его от мистера Сомса, мистер Сомс вынужден был это утверждение опровергнуть. Затем мистер Кроули сказал, что деньги дал ему настоятель, а из письма настоятеля стало ясно, что и это неправда. Мистер Сомс был убежден, что обронил бумажник в доме у Кроули, и ему ничего не оставалось, кроме как продолжать расследование. Он делал это без лишнего шума, однако ко дню заседания мирового суда в Сильвербридже о деле заговорили по всему графству, и мнения разделились.

Весь Хогглсток считал, что их пастор невиновен, но весь Хогглсток считал его сумасшедшим. В Сильвербридже лавочники, которым он до сих пор оставался должен, хором объявили его невиновным. Они знали его довольно близко и не верили, что он вор. Все сильвербриджские дамы тоже были убеждены в его невиновности. Они считали невозможным, чтобы такой человек украл двадцать фунтов. «Дорогая моя, – сказала старшая мисс Приттимен бедной Грейс Кроули, – в Англии, где законы хороши, невиновного джентльмена точно не осудят, а твой отец, разумеется, невиновен. Так что тебе не стоит тревожиться». – «Это разобьет папеньке сердце», – ответила Грейс и продолжала тревожиться. Однако сильвербриджские джентльмены были суровей и полагали, что мистер Кроули, хоть он джентльмен и священник, точно виновен. Мистер Уокер, главный юридический светоч Сильвербриджа, отказывался с кем-либо об этом говорить, из чего все, кто что-либо значит, сделали вывод, что мистер Уокер считает мистера Кроули виновным. Если бы мистер Уокер верил в его чистоту, то так бы прямо и говорил. У Джона Уокера, имевшего привычку посмеиваться над добротой отца, сомнений не было. Мистер Уинтроп, компаньон мистера Уокера, качал головой. Мистера Уинтропа никто не ставил высоко, за исключением некоторых незамужних дам, ибо мистер Уинтроп был состоятельный холостяк. Мистера Уинтропа не уважали, но он должен был что-то знать о деле, и качание его головы ясно указывало на виновность. Доктор Темпест, сильвербриджский ректор, прямо высказывал свое убеждение, что хогглстокский пастор украл чек. Никто ни уважает священника меньше своего брата-священника. Доктора Темпеста не очень удивляло и не слишком ужасало, что мистер Кроули украл двадцать фунтов. «Что человеку делать, когда его дети голодают? – говорил он. – Ему не следовало жениться, будучи священником такого прихода». Впрочем, мистер Кроули женился задолго до того, как получил Хогглстокский приход.