Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета, стр. 7

Миссис Кроули не позволила довезти себя до садовой калитки, но вышла из экипажа ярдов за триста до своего дома, а оттуда дошла пешком. Было почти шесть часов дождливого декабрьского вечера, и, несмотря на платки и шали, которыми ее укутали, до двери она добралась мокрая и продрогшая. Как ни мало ей хотелось усугублять семейные беды собственной болезнью, она не могла уйти к себе в комнату, не поговорив с мужем. Он сидел в их единственной гостиной слева от коридора, если смотреть от входной двери, и с ним была их дочь Джейн чуть младше шестнадцати лет. Света в комнате не было, огонь почти совсем прогорел – лишь изредка в золе вспыхивали последние искорки. Отец сидел сбоку от камина в старом кресле и за последний час не произнес и слова. Дочь входила и выходила; время от времени она пыталась с ним заговорить, но он ничего не видел и не слышал. Когда на дорожке перед домом раздались шаги миссис Кроули, Джейн стояла на коленях перед камином, держа отца за руку выше запястья; она пыталась вложить свою ладонь в его, но он то ли не заметил этого, то ли нарочно не дался.

– Вот наконец и маменька! – воскликнула Джейн, вскакивая в тот миг, когда мать вошла в дом.

– Вы там все в темноте? – спросила миссис Кроули, пытаясь говорить так, чтобы ее голос не прозвучал скорбно.

– Да, маменька, мы все в темноте. Папенька здесь. Ой, маменька, как ты промокла!

– Да, душа моя. На улице дождь. Принеси из кухни свечу, Джейн, и я через две минуты поднимусь к себе.

Когда Джейн вышла, жена в темноте подошла к мужу.

– Джосайя, – сказала она, – почему ты со мной не разговариваешь?

– О чем мне говорить? Где ты была?

– В Сильвербридже. Я ходила к мистеру Уокеру. Он по крайней мере очень добр.

– Мне не нужда его доброта. Мне не нужна ничья доброта. Мистер Уокер, если не ошибаюсь, стряпчий. Добр, скажешь тоже!

– Я имела в виду – участлив. Джосайя, давай в трудную минуту делать, что можем. В нашей жизни случались такие же тяжелые беды.

– Ни одна из них не раздавила меня, как эта. Ладно, что мне делать? Отправлюсь ли я в тюрьму – сегодня?

Тут вернулась дочь со свечой, и мать не могла ответить сразу. На всем в гостиной лежал отпечаток бедности. Ковер, который постелили девять-десять лет назад, когда Кроули сюда въехали, уже тогда не новый, мало-помалу протерся до дыр, и теперь о нем напоминал лишь жалкий кусок перед камином. Посреди комнаты стоял стол, некогда большой, но одна его откидная доска давно отсутствовала, другая накренилась к полу – ее ножки ослабели от старости. Были еще два-три маленьких стола, да и те пришлось для устойчивости придвинуть к стене. В дальнем конце комнаты располагалось то, что называли «папенькиным секретером». За ним мистер Кроули обычно писал проповеди и делал всю остальную работу, какой занимался дома. Мастер, сработавший его в прошлом веке, задумывал хранилище для документов в доме некоего главы семейства, однако у мистера Кроули секретер всегда стоял открытым и, помимо небольшого пространства для письма, был завален до крайности затрепанными книгами, по большей части утратившими переплеты. Здесь были два случайных тома Еврипида, Новый Завет на греческом, «Одиссея», Пиндар в одну двенадцатую и миниатюрный Анакреонт. Еще была половина Горация – отсутствовали две первые книги «Од» в начале и «Об искусстве поэзии» в конце. Был маленький кусок от одного тома Цицерона. Были двухтомные «Записки» Цезаря, чей прочный переплет выдержал испытание временем и семейством Кроули. Все они громоздились на секретере вместе с разрозненными томами проповедей и тому подобного, но греческие и латинские книги лежали сверху и были самыми зачитанными. В комнате имелось одно кресло – то, что раньше называли виндзорским стулом; на сиденье для мягкости лежала старая подушечка. В этом кресле сидел мистер Кроули, когда они с женой бывали дома вместе, и миссис Кроули, когда он отсутствовал. Был старый диван, набитый конским волосом, по большей части вылезшим, но и он, как столы, нуждался в поддержке дружественной стены. Завершали меблировку пять или шесть разномастных стульев. Не в такой комнате нам хотелось бы видеть священника англиканской церкви, но те, кто знает цену деньгам, поймут, как легко семейный человек с годовым доходом сто тридцать фунтов может дойти до подобной жизни. Если вспомнить, что три фунта мяса в день по девять пенсов за фунт – это сорок фунтов в год, нетрудно понять, как такое случается. Хлеб на семью обойдется по меньше мере в двадцать пять фунтов. Платье на пятерых, из которых по меньшей мере один должен одеваться как джентльмен, едва ли сыщешь дешевле десяти фунтов в год на человека. Остается пятнадцать фунтов на чай, сахар, пиво, прислугу, образование, развлечения и тому подобное. В таких обстоятельствах джентльмену трудно обновлять мебель!

Миссис Кроули не могла ответить мужу при дочери, поэтому должна была придумать новый предлог, чтобы ее отослать.

– Джейн, милая, – сказала она, – отнеси мои вещи в кухню, я переоденусь у огня. Я приду через две минуты, только поговорю с папенькой.

Девочка тут же ушла, и тогда миссис Кроули ответила мужу на вопрос:

– Нет, дорогой, о том, чтобы отправить тебя в тюрьму, речи нет.

– Но будет.

– Я пообещала, что ты предстанешь перед сильвербриджскими мировыми судьями в четверг, в двенадцать часов. Ты пойдешь?

– Пойду ли я! Полагаю, ты хочешь сказать, что я должен туда пойти. Придет ли кто-нибудь меня забрать?

– Никто не придет. Только ты должен пообещать, что будешь там. Я за тебя поручилась. Ты ведь пойдешь, правда?

Она наклонилась над мужем и приобняла его, ожидая ответа, но он молчал.

– Ты скажешь мне, что сделаешь то, в чем я за тебя поручилась?

– Я думаю, пусть лучше меня приведут. По своей воле я не пойду.

– Тогда полицейские явятся за тобой в приход! Мистер Уокер обещал мне прислать за тобой фаэтон. Он сегодня отправил меня в нем домой.

– Мне не нужен ничей фаэтон. Если я пойду, то пешком. Даже будь расстояние вдесятеро длиннее, даже не останься у меня обуви, я пошел бы пешком. Если я все же пойду туда по своей воле, то ногами и никак иначе.

– Но ты пойдешь?

– Что мне до прихода? Что мне до того, кто меня увидит? Я не могу пасть ниже, чем теперь. Все всё знают.

– Без вины нет позора, – сказала его жена.

– Все считают меня виноватым. Я вижу по их глазам. Дети знают, я слышал, как в школе они перешептываются: «Мистер Кроули взял чужие деньги». Я сам слышал, как девочка так говорила.

– Какая разница, что говорит девочка?

– И при этом ты хочешь, чтобы я ехал в Сильвербридж в роскошном экипаже, будто на свадьбу. Если я им нужен, пусть приведут меня, как любого другого. Я буду ждать их здесь – если не умру раньше.

Тут снова вошла Джейн и стала уговаривать мать, чтобы та переменила мокрую одежду, и миссис Кроули ушла с дочерью в кухню. Краснорукую девочку – их единственную служанку – отослали, и мать с дочерью принялись обсуждать, как им повлиять на главу семьи.

– Маменька, все должно закончиться хорошо, ведь правда же?

– Надеюсь, что да. Думаю, да. Но пока еще не пойму как.

– Папенька не мог сделать ничего дурного.

– Не мог, душенька, он ничего дурного не сделал. Он допустил большие ошибки, и трудно убедить людей, что он не говорил неправду нарочно. Он постоянно думает о другом, о школе, о проповедях, оттого и забывает.

– И еще о том, какие мы бедные, маменька.

– Ему о стольком надо думать, что он забывает то, о чем помнят другие. Он сказал, что получил деньги от мистера Сомса, и, конечно, он так думал.

– А как он их получил, маменька?

– Ах… если бы я знала. Вроде бы я должна знать про каждый шиллинг в доме, но я ничего не знаю о чеке – откуда он взялся.

– А папенька тебе не скажет?

– Он сказал бы, если бы знал. Он думает, что чек от настоятеля.

– А ты точно знаешь, что это не так?

– Да, точно. Настолько точно, насколько можно что-нибудь знать. Настоятель сказал мне, что даст ему пятьдесят фунтов, и дал. Я держала их в руках. И он об этом написал.