Манагер Антон, стр. 16

— Да. Сначала думал, может, поехать куда, но вдруг бы он очнулся и повел себя… неправильно. В общем… Сидел, ждал. Планшет всегда со мной. Бокс посмотреть можно, борьбу. Технологии…

— Я старалась быть приветливой с ним. Добродушной. Ровной. А главное, надо было понять, помнит ли он что.

— И?

— Ничего. Все отлично.

— Вообще ничего?

— Ну да. Я дала ему понять, что тот старый дурак из кафе его ударил, а не ты.

— Дурак, а не я, — повторил за ней Гоча, проходя на кухню.

— Да. И он поверил.

— А сюда его зачем было тащить?

— Да ты что? Говорили же в машине.

— А я хочу услышать еще раз!

— Хорошо, Гоча. Конечно, — продолжила Нелли. — Мы могли бы его бросить. Да. А прохожие потом вызвали бы скорую, а там и полицию. Это как пить дать. Медики всегда сообщают ментам обязательно о драках, побоях, ушибах, травмах. Когда привезенный на скорой помощи в беспамятстве — сразу звонят в полицию. Обязаны. Это служебный стандарт у всего Минздрава. Я же знаю, практику проходила.

— Да…

— И полиция приехала бы в ту больницу или травму.

— Куда?

— Травмпункт. И начали бы его расспрашивать. С чего началось? Мальчик бы и вспомнил все — до твоего удара. Меня. Кафе. Дальнобойщика. И прежде меня. Я причина… А там камеры… Ох… Засвет… Я отболталась бы. Но менты… Ненавижу с ними общаться. Ты знаешь…

— Знаю.

— Гоча, мы все правильно сделали. Хорошо, что привезли.

— Ну и дурак он. Дурак. Зачем появился?

— Ну появился и появился. Дурачок, — Нелли вздохнула. — Не нужно было тебе сразу стучать по голове. Мальчик пытался меня перетянуть от старика. Спасал.

— Спас?

— Дорогой, ты ревнуешь к этому дурачку? Он просто ребенок. А здесь был, потому что ты его ударил, не услышал меня, а я должна была посмотреть, все ли с ним в порядке. И поболтать. Вежливость.

— Я не ревную. А кто он?

— Вроде ремонтирует машины. Или продает где-то. Манагер.

— Фуфло. Ясно.

— Да! Скука, — Нелли мягко дотронулась до плеча Гочи. — Ну ладно об этом думать. Ну дал ты по башке и дал. Все хорошо в итоге. Он ничего не помнит. Думает, что его ударил тот дальнобой. А сюда его привезли, потому что до больницы было далеко, и я ему повязку со льдом приложила, а рассечения не было. У него заживет.

Нелли приблизилась к Гоче. Ее рука медленно и нежно заскользила по небритой щеке мужчины.

— Все хорошо, дорогой. Мы все правильно решили.

— Ты решила. А я послушал. Веревки из меня вьешь, женщина, — и, отстранившись от нее, Гоча сел на табуретку, взял за пульт, но так и не включил маленький телевизор на стене, единственную помимо посуды вещь серебристого цвета на кухне.

— Ох, из тебя не свить веревки! Ты мужчина. Настоящий, — Нелли и сама не понимала, действительно ли она так думает, или это вечные женские уловки, что она слепо, но умело использовала. — Но логично было не бросать его наобум. А вдруг и правда ментовка подключилась бы? Ведь сколько суеты лишней нам.

— Тебе.

— Да. Но и лишние засветы не нужны. Ведь так? — продолжала Нелли.

Мужчина вздохнул. Она поставила перед ним бокал с любимым саперави. Ритуал, как часть временами опостылевшей, порою желанной, но вынужденной прелюдии, не менялся давно. Сделав несколько интенсивных глотков, он встал и обхватил ее лицо горячими ладонями.

— Моя девочка, — мягко прошептал он.

— Только твоя. Всегда была. И буду.

Она закрыла глаза. Подставила губы. Их затяжной поцелуй закончился запрыгиванием Нелли на руки к Гоче и его до сантиметра выверенным вальсированием в спальню.

Глава 9

Душный запах старости, человеческой и цементной, встретил Антона, когда он вошел в подъезд. Консьержка Лидия Александровна тихо тянула какую-то мелодию, сидя у себя в закутке, обустроенном государством после тысяч настойчивых жалоб в ЖЭК или РЭУ — Антон плавал в меняющихся названиях обслуживающих дом контор. Зарплату она не получала, была активисткой и дежурством в своей консъержной и «здрасти-до-свиданья» с соседями разнообразила свой уныло-пенсионный быт. А песней мог быть и старенький романс, и попса посвежей. Антон на мгновение замер, прислушался и решил, что это, наверное, что-то народное, что в памяти у всех, но вспомнить слов не смог. Гимн?!

Лидия Александровна напевала, когда не работал мини-телевизор. Или в редкие минутки рекламной свободы от ежедневной лавины мировых событий, сериалов и старого кино. Как она однажды призналась Антону, когда остаешься в конце жизни одна, начинаешь говорить с кошкой, как без нее одинокой бабушке. Или поешь. Лучше, конечно, побродить по просторным супермаркетам, заявиться в поликлинику, не из-за желания купить кучу чепухи или обсудить возрастные огрехи, они у каждого, а скорее ради болтовни с такими же одинокими старичками. Поводов полно. Главное, не быть в тишине, что раздражала своим звоном и намекала на ненужность на этом свете… А пожить, созерцая и напевая, еще хотелось бы. На службе, что непонятно кому больше нужна, ей самой или жильцам, было бы странным представать перед соседями разговаривающей сама с собой, петь же было не настолько зазорно.

Антон жалел ее. Его ожидания от судьбы — явные или глубинные — придавали окружающему миру света. Не было тяжести от надежд, что тысячи раз не сбывались, поэтому и не чувствовал себя одиноким, будучи один. Вокруг происходил движ, интересное, новое… В этом, казалось, и был секрет. Интерес к миру вокруг. Теряешь его свежесть, и ты — пенсионерка-активистка Лидия Александровна, придумывающая заботы, лишь бы не сойти с ума от тоски.

Он коротко поздоровался и прошел к лифту, помня, что любое слово, сказанное дополнительно к обычному приветствию, всегда провоцировало подробное описание, что нового у соседей, да почему дворничиха плохо убрала на прошлой неделе, да платежки задержали — и так бесконечно. Минута превращалась в полчаса, если только не напомнить, и не единожды, что устал и торопишься домой.

Их с Иваном квартира была пропитана запахом сигаретного дыма. Сосед, куря в своей комнате, опять забыл прикрыть дверь, да и окно оказалось закрыто. Он в рубашке с закатанными рукавами сидел на бамбуковом стуле и, устроив неистовый карнавал с чаем и курением, стучал на ноутбуке. Куча окурков, валяющаяся в банке из-под томатной пасты, используемой как пепельница, свидетельствовала о том, что тот творил долго.

— Секунду, бро, я сейчас закончу и проветрю, — Ваня приветственно махнул рукой.

Антон открыл везде окна и пошел мыть руки. Впервые он обратил внимание на убогий вид квартиры, где было лишь одно достоинство — отсутствие хреновых людей. Но, по сравнению с апартаментами Нелли, она напоминала каморку беспросветной голытьбы.

Иван вдруг прекратил печатать и вошел на кухню.

— Конец. Ух, — выдохнул он, проводя рукой по огромной залысине. — Я работал как пять узбеков за двойную оплату. Надоело. Проверю завтра утром.

Иван Иванов был несколькими годами старше Антона. Круглое лицо, светлые, до лысины стриженные волосы, уставшие голубые глаза и вздернутый нос. Лицом он выглядел юно и пытался компенсировать стесняющую моложавость многозначительной иронией, редко негативя сарказмом.

— Пожрем? — спросил он, собирая бумаги.

Антон вытянул ноги, улегшись, как он любил, спиной на кресло, так что голова опиралась на самый низ спинки.

— Конечно, — ответил он. — А ты?

— Борзовато-странный вид у вас, дружище, — сказал Ваня, бросив быстрый взгляд на друга. — Что же случилось, а?

Антон улыбался, глядя куда-то вверх.

— Ну…

— Давай, дружбанчик, рассказывай. Девушка мечты, да?

— Ну… — пробормотал Антон, удивленный тем, что друг сразу же раскусил его.

Иван собрал бумаги и перетащил стол на другую сторону комнаты. Потом открыл холодильник и стал осматривать его содержимое с недовольным лицом.