"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 226

Глава 29

— Лука! — я сразу же позвал лекаря. — Лука, иди сюда!

Старик увидел обмякшую на подушках старуху и резко изменился в лице. Скорее всего, он думал, что её состояние стабилизировалось. А с моим появлением резко всё изменилось.

— Отойди, — сухо сказал Лука.

Он сел на край кровати и взял мать Руфь за запястье. Долго держал, что-то бормотал. Предположу, что он пытался нащупать пульс. Потом наклонился, приложил ухо к груди. Потом оттянул ей веко. Все эти действия со стороны Луки были направлены на вынесение вердикта: умерла старуха или нет.

Я стоял за его спиной и внимательно следил за всеми его проверками.

— Живая, — сказал наконец Лука.

— Живая⁈ — переспросил я.

— Живая, живая. Сердце бьётся. Тихо бьётся, редко. И дышит, хотя грудная клетка едва вздымается. Даже не знаю, сколько она так ещё протянет, — тяжело выдохнув, заявил Лука.

Я подошёл ближе и всмотрелся. Дышала она и правда, только неглубоко, так, что одеяло на груди едва шевелилось. Лицо разгладилось. Тот ужас, что стоял у неё в глазах минуту назад, ушёл.

— Мать Руфь, — позвал я. — Мать Руфь!

В моей душе до сих пор теплилась надежда, что она может прийти в себя. Но, увы, старуха не отвечала. Лука ущипнул её за руку выше локтя. Мать Руфь не дрогнула ни единой жилкой.

— Всё, больше не будем её беспокоить, — сказал лекарь. — Толку не будет.

— Что с ней? — поинтересовался я.

У меня уже были свои предположения на этот счёт, но хотелось услышать мнение врача. Лука выпрямился, поставил свечу на подоконник и потёр поясницу.

— Спит, — сказал он. — Только это не сон.

— Как это понимать?

— А вот так и понимай, — он раздражённо мотнул головой. — Человек, когда спит, всё равно реагирует на разного рода воздействия извне. Ты его окликнешь, он проснётся. Ущипнёшь, дёрнется. А эта… — он помолчал. — Словно сама она не тут. Понимаешь? Тело лежит, дышит, сердце гонит кровь, а хозяйки в доме нет. Ушла куда-то.

— Она сможет пойти на поправку? Сколько на это может потребоваться времени?

— А я знаю? — Лука вдруг вспылил. — Я, Войцех, большую часть своей жизни занимался лечением животных, а не людей. Мне, конечно, доводилось видеть как после удара люди лежат. Я видел, как в горячке бредят и как перед смертью человек затихает и уходит. А такого не видел ни разу.

Он сказал это громко, и сам от этого смутился. Помолчал, потом добавил тише:

— После удара она была в плохом состоянии. Симптомы напоминали то, что мне неоднократно доводилось видеть. Хрипела, глаза бегали, за рукав тебя хватала. А сейчас она словно впала в такое состояние… Как бы тебе это объяснить. Как медведь впадает в спячку, хотя, наверное, сравнение не совсем корректное. Может быть, как всякое насекомое замирает до наступления лета? Это, Войцех, не по моей части. Тут явно не лекарь нужен.

— А кто?

Лука посмотрел на меня из-под седых бровей и промолчал.

Я и сам знал ответ. Нужен такой же человек, как и она. Знахарка, ведунья, старуха, что помнит доимперскую вязь и умеет говорить с землёй.

Только других таких на фронтире не осталось.

— Что делать? — спросил я.

— То же, что и делали. Будем переворачивать, губы смачивать. Кормить не сможем, глотать она не будет, захлебнётся. Дней пять, может, семь. Дольше без еды и питья не живут. — Он двинулся к выходу и остановился в дверях. — И ещё, Войцех. — Она мне сегодня не понравилась даже не тем, что лежит. А тем, что перед этим глядела так, будто в окно чего-то увидела.

Он ушёл, шаркая, а я остался стоять у кровати.

И вот тогда я сложил два и два.

Она была связана с этим местом. Крепче, чем я, крепче, чем кто бы то ни было. Она читала вязь, она знала про затворённое, про спящего, и я до сих пор помнил, каким стало её лицо, когда она глянула на тот разворот в книге. Мать Руфь чуяла эту землю всем своим нутром.

А теперь печать разрушается, и старуха угасает на глазах.

Первый удар случился в ту самую ночь, когда система впервые сообщила о разрушении. Я тогда решил, что эти события никак не связаны. Всё-таки человек уже в возрасте, всякое может быть со здоровьем.

Совпадение, как же.

Мысль эта была скверной со всех сторон. Но у неё имелась и обратная сторона, за которую я и ухватился: если старуха связана с печатью, то, залатав печать, я, может быть, смогу улучшить её самочувствие.

Идея сомнительная, конечно, но мне хотелось верить в лучшее. Я взял её руку и положил обратно на одеяло.

— Ты слышишь меня или нет, я не знаю, — сказал я вслух и почувствовал себя немного неловко. — Но если слышишь, то держись. Я разберусь, сделаю всё, чтобы тебе помочь.

Ответа, разумеется, не было.

Я вышел из комнаты и на ходу мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: целостность 74%./

Я остановился посреди коридора как вкопанный.

Семьдесят четыре? С полудня было восемьдесят восемь. Прошло часов шесть, самое большее семь. По прежней скорости должно было уйти процента два, ну три.

Ушло четырнадцать.

/Динамика: убывающая. Текущая скорость: 5% в час./

/Расчётный срок полного разрушения: менее пятнадцати часов./

Пятнадцать часов. Как такое возможно?

Я побежал по лестнице, вылетел во двор и отдал указания, чтобы седлали мне лошадь.

Радован догнал меня уже у коновязи.

— Войцех! Ты куда собрался?

— На участок.

— Какой участок, на ночь глядя! — Он вцепился в узду. — Ты вторые сутки не спишь. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты с лошади свалишься на полдороге, и найдут тебя в канаве, а хозяйство на кого?

— На тебя.

— Не смешно!

Я забрал у него узду и вскочил в седло.

— Радован. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если я к утру не вернусь, ты берёшь мать, Элизу и всех, кто живёт в Преславице, и уводишь их в Острог.

Он открыл рот и пристально посмотрел мне в глаза.

— Ты сейчас пошутил, да? — тихо спросил он. — Что произошло? Я ничего не понимаю.

— Нет, всё очень серьёзно. Я рассчитываю на тебя, Радован.

Я ударил пятками, и последнее, что я видел, оборачиваясь в воротах, была его фигура посреди двора.

Сначала я направился к дубу.

Мысль была довольно простая. Обратиться к региональному узлу живки, чтобы попросить совета. Всё-таки он давал мне определённые советы, хоть и весьма завуалированные, но это лучше, чем ничего.

Я проскакал полдороги в сторону своего прежнего дома, прежде чем сообразил, какую глупость делаю.

Печать находится не на дубе, а на поляне. Знаки вырезаны на деревьях, что стоят вокруг пустыря, все до единого повёрнуты внутрь. Вот там и надо смотреть, что происходит. Вполне возможно, что на ускоренное разрушение печати повлиял какой-то внешний фактор.

Я развернул кобылу и погнал на восток, к затворённой поляне.

Дорога шла вдоль полей. Я ехал мимо ровных чёрных квадратов, где не росло ничего, мимо колышков, которые мы с Дорном воткнули накануне, мимо трёх лунок, в которых прямо сейчас тянулась вверх рассада мучника.

Что я вообще собираюсь делать? Там, под землёй, лежит нечто, ради чего далёкие предки Руфь извели столько сил. Что, если я приеду и просто ничего не смогу? Постою, погляжу, как трескается земля, и всё? Но и не поехать я не мог. Оставалось надеяться, что на месте я что-нибудь пойму, что страж наконец очнётся и заговорит.

И ещё одна мысль не давала мне покоя, паршивая и настырная.

Почему пять процентов в час?

Печать осыпалась ровно, как песок из прохудившегося мешка, целую неделю. По проценту в четыре часа, без единого рывка. А вчера, ровно в те часы, когда я стоял в поле и решал, тянуть мне русло или не тянуть, скорость выросла впятеро.

Я к руслу и пальцем не притронулся. Я даже не начал, только подумал.

Значит, дело не во мне. Там, на поляне, что-то изменилось само.

— Слышишь? — сказал я вслух. — Мы туда едем. К твоей поляне. Если тебе есть что сказать, сейчас самое время.