"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 227

Страж вновь ничего не ответил мне.

Опушку я узнал издалека, уже на рассвете. Соскочил с седла, накинул повод на сук и пошёл через подлесок пешком, потому что кобыла дальше идти отказалась наотрез, упёрлась всеми четырьмя и захрапела.

А выйдя к поляне, я остановился.

На пустыре кто-то был.

Человек ходил от дерева к дереву, медленно, деловито, будто обходил свой огород. Останавливался у каждого ствола и переходил к следующему. Спина сгорбленная, походка вразвалку, на голове дурацкая соломенная шляпа.

Я сразу же узнал его. Это был мой сосед-птичник. Кажется, мои предположения о внешнем вмешательстве были верны.

— Бажей⁈

Он не обернулся.

Я выбежал на поляну и пошёл к нему широким шагом, и с каждым шагом мне становилось всё хуже.

Деревья по кругу стояли не такими, как я их помнил. Вязь на стволах, та самая, что светилась изнутри древесины бледным зеленоватым светом, погасла на доброй половине из них. Знаки остались, но были серыми, как рубцы на коре.

А поверх них шла бурая полоса. Свежая, липкая, ещё блестящая.

Кровь⁈

— Бажей! — рявкнул я. — Ты что творишь⁈

Вот тут он обернулся.

Сосед стоял у осины, той самой, с которой я в своё время срисовывал знаки, и левой ладонью размазывал по коре кровь. Правое запястье у него было располосовано поперёк, неглубоко, но длинно, и с пальцев капало.

И улыбался он мне точно так же, как улыбался, когда притащил ведро ряски.

— О, Войцех! — обрадовался он. — Ты как здесь оказался?

— Что ты делаешь? — едва сдерживаясь от гнева, поинтересовался я.

— Дык это, — он смущённо повёл плечом, будто я его застал за чем-то постыдным. — Сон мне недавно приснился.

Я остановился в трёх шагах от него.

— Какой ещё сон? — нахмурившись, поинтересовался я.

— Хороший, — он широко махнул окровавленной рукой, обводя поляну. — Третью ночь один и тот же, Войцех. Голос такой ласковый, обстоятельный. Говорит, иди, мол, Бажей, на пустое место за лесом, там круг деревьев, и есть на них знаки. И, значит, поднеси знакам крови своей, чтобы, значит, почтить. Освободить, стало быть, от запрета. Он мне так и растолковал, что вроде как заперли тут одного хорошего Бога, а он невиновный, и надо освободить его. И тогда, говорит, земля родить станет как встарь, и хвори уйдут, и куры нестись будут круглый год.

Он произнёс это всё ровно тем же тоном, каким рассказывал мне про ряску в озере. Обстоятельно, довольно собой и с полной верой в то, что делает доброе дело.

— Ты сколько уже деревьев обошёл? — спросил я.

— Дык почти все, — он оглядел круг и принялся считать, шевеля губами и загибая липкие пальцы. — Осталось четыре. Я вчера ещё приходил, только вот кровь плохо шла. А нынче с утра ножик поострее наточил.

Вчера.

Вчера он сделал шесть. И вчера же печать посыпалась впятеро быстрее.

Меня невольно продрало холодом до пяток.

Все мои предположения сходились. Всё, до последней мелочи.

Три ночи один сон. Ласковый голос. Указание, куда идти и что делать. Ничего у него не случайно. У Бажея в крови и правда есть какая-то тонкая жилка, которой он слышит то, чего другие не слышат. И вот эту жилку кто-то нашёл и стал использовать его в своих корыстных целях.

Оно и раньше умело до него дотянуться. А теперь, когда печать истончилась, всерьёз принялось промывать ему мозги через сновидения.

— Бажей, — сказал я, стараясь говорить спокойно, как с ребёнком у края крыши. — Отойди от дерева. Никакие это не Боги с тобой во сне разговаривают. И заперт там не хороший Бог, а такая дрянь, что её сюда закопали и знаками обложили со всех сторон.

— Да ты погоди нос воротить! — он замахал руками, и с пальцев полетели тёмные капли. — Ты ж мне про ряску тоже не поверил! А ряска-то какая оказалась, а? Куры у меня как на дрожжах, ты сам видел!

— Я тебя из пруда за шкирку вытаскивал, забыл? Тебя из-за этой самой ряски чуть на дно не утянули! Забыл, что ли?

— Так то ж я сам виноват, глубоко полез, — он развёл руками с обезоруживающей простотой. — Боги-то тут при чём?

Я понял, что говорить с ним бесполезно, и просто пошёл к нему.

— Всё. Хватит. Пошли отсюда.

Бажей отступил на шаг и заслонил собой ствол.

— Не мешай, Войцех, — сказал он с укором. — Мне ж чуть-чуть осталось. Четыре дерева всего. Я ж не для себя стараюсь, а для всех. Ты про землю подумай. Тебе ж поля поднимать, я слыхал, ты у Вернера надел себе взял. Так вот же оно, решение! Отопрём, и земля станет плодородной вновь!

— Бажей, — я показал на ближний ствол, где вязь погасла и стояла серым рубцом. — Ты видишь, что со знаками стало?

Разумеется, я был единственным человеком, который видел сияние вырезанных символов. Но теперь у меня не было сомнений, что некими силами Бажей тоже владеет. Вполне возможно, что вижу это не я один.

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

— Ну, потемнели маленько.

— Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

— Так и надо же, — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

— Кто тебе это сказал?

— Голос.

— А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

— Не-е, — признался он. — Не видел. Слышал только.

— Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… — Я перевёл дыхание. — Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.

— Да не могу я! — он вдруг сорвался на крик. — Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

— Не пущу.

— Пусти, Войцех, — сказал он мягко. — Не мешай.

— Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие-то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

— Опоздал, — внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

— Отпусти его, — прохрипел я.

— Малый сам пришёл, — сказало оно и наклонило голову набок. — Я звал ласково и он услышал мой зов.

— Чего ты хочешь?

— Наружу, — просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

— Уже поздно, — повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. — Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из-под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.