"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1904
Свою лётную часть я поднимал через два часа, когда от передовой команды пришло, что полоса на той стороне обвехована и ГСМ подвезли.
Наземный эшелон уходил по земле — БАО грузило колонну с ночи: бензозаправщики, машины с боепитанием, кунги с инструментом, ящики оружейников, печки, всё хозяйство, которым полк полгода держался на этом поле. Их дорога была длиннее нашей в десять раз и злее — разбитые грейдеры, мосты на живую нитку, заносы; они дойдут на сутки, на двое позже нас, и до их прихода жить нам на новой площадке передовым пайком и тем, что притащим под крыльями. Гончаренко уходил с колонной, при машинном имуществе семёрки; перед тем он сам прогрел мне мотор и сам расписал ресурс.
Он провёл ладонью по капоту, от винта к кабине, как проводят по холке, и не убрал руку сразу.
— Держи маршрутный, — сказал он. — Дотянешь.
— Дотяну. Ты колонну дотащи.
Он снял ладонь с капота, обтёр её о штанину и пошёл к колонне. Прощаться с машиной на сутки было незачем, а слов про другое у него, как и у меня, не водилось.
Перегон шёл облегчённым. Боевой подвески не вешали — ни эрэсов, ни соток; в коробах оставили лётный боезапас на всякий случай, но воевать по дороге было не с кем и нечем, и машины шли налегке, тяжёлые только своим выбитым за зиму ресурсом. Я прошёл вдоль семёрки от хвоста к мотору, качнул элерон рукой за консоль, потом из кабины повёл ручку влево-вправо — тросы отзывались без задиров, — и забрался к себе. Ковальчук уже сидел в задней, и турель у него была зачехлена: в перегон стрелку ловить было некого, и чехла он не снимал.
Запустились с третьего воздуха, как всю зиму. Первый воздух прогнал застывшее масло по магистралям, второй раскрутил винт без вспышки, на третьем мотор взял и пошёл ровно, выпуская из патрубков сизый дым, который на морозе долго не таял и висел над капонирами полосами. Я вырулил первым по наезженной колее, дал газ на пробу — на маршрутном мотор тянул, а к максималу подходил с дрожью по третьему цилиндру, и я газ убрал, чтоб не насиловать его на земле. Я поднял лётную часть звеньями — не звено своё, как полгода, а всё, что полк давал в воздух: Морозова с Сошниковым, Гладкова с Бабенко, Воробьёва, Дёмина седьмым на собранной из двух битых машине Сёмина. Машины отрывались тяжело, неохотно, не от веса — веса в них как раз не было, перегон шёл налегке, — а от выбитого за зиму ресурса: моторы устали так же, как устали люди, и тянули из последнего. Семь машин, всё, что было на ходу из того, что начинало в августе восьмёркой и сменилось почти целиком. Я собрал их над полем в маршрутный порядок и лёг на запад, по дороге и железке, что вели за ушедшим фронтом, держа эшелон не боевой — повыше, метров на восемьсот, чтобы идти по ориентирам, а не утюжить снег на бреющем, как ходили мы к целям всю кампанию.
Под крылом проплывал назад тот аэродром, на котором мы ловили транспортники, и засыпанные снегом остовы их в чужих капонирах, и мёртвый разъезженный котёл, и тот западный край поля, где полгода стояла стена и где теперь не было ни дыма, ни огня. Я вёл семь машин на запад и впервые за всё это время вёл их не на цель.
Дороги внизу были не пусты.
По грейдеру, что тянулся параллельно нашему курсу, шла колонна. Серая, длинная, она ползла на восток — навстречу нам, идущим на запад, — и я понял, что это, ещё не разглядев: пленные. Шестая армия, та, что пришла сюда с запада жечь и не пустить нас за Волгу, теперь брела по этой дороге обратно — туда, откуда её гнали, в глубь нашей земли, — пешими колоннами, под редким конвоем, который к февралю наконец подоспел. Серые, сгорбленные, обмотанные тряпьём поверх шинелей, они растянулись по грейдеру на версты, и шли медленно, той медленностью, какой идут отмороженные и опорожнённые люди, и не задирали голов на гул моторов, как задирали всю зиму, потому что бояться им было уже нечего, а сил поднять голову не осталось.
— Командир, видишь? — Воробьёв, в эфире, негромко.
— Вижу.
— Конца не видать колонне.
— Держи строй, не глазей.
Конвой шёл по краям колонны редкой цепочкой — наших было немного на эту прорву, и они не торопили, да и торопить было нельзя: упавшего тут уже не поднять. Кое-где у обочины темнели бугорки, которые я знал что такое, не разглядывая, — те, кто этой дороги не дошёл и кого колонна обтекала, не останавливаясь.
Рука у меня сама пошла довернуть на колонну — два года эта рука доворачивала на серое внизу, не спрашивая головы, и пальцы уже легли, как ложатся перед заходом. Я снял их с гашетки. Воевать тут было не с кем и нечем, и доворачивать было незачем, но рука знала своё прежде меня, и я держал её силой, ровно на курсе, пока она не отпустила сама. Дыхание под маской сбилось на полтакта и встало обратно. В эфире над колонной никто не говорил — ни я, ни ведомые; семь машин шли молча, и молчание это было не дорожное, а другое, и каждый в нём был сам с собой.
Я провёл семёрку над ними не сворачивая, не снижаясь. Снег внизу под колонной казался грязнее, чем за нею, — притоптанный, рябой, в тёмных пятнах, которых я не разглядывал. Гладков что-то сказал в эфир — коротко, не разобрать, — и Бабенко отозвался ему так же коротко, и я не стал слушать; пара шла грамотно, борт в борт, и того было довольно. Я держал курс по железке. Колонна сошла под хвост и осталась позади, и грейдер опустел, и снова потянулась под крылом ровная белая степь, по которой нас столько раз гнали на восток и по которой мы теперь шли на запад сами. Две нитки на одной дороге, разойдясь бортами, и каждая шла туда, куда заработала.
— Михаил, как сзади? — спросил я по переговорному, не потому что был там немец, а потому что в перегоне молчание давит так же, как давило оно над пустым котлом.
— Чисто, командир, — отозвался Ковальчук. И, помолчав, добавил, не по уставу: — Так ведь и нет никого, чтоб нечисто.
— Нет, — сказал я. — Первый раз везу тебя не на цель.
Он не ответил сразу. Я знал его задним числом два года — молитвенник в нагрудном, Лохвицкий район под оккупацией, семья, про которую он не говорил, потому что говорить было нечего и неоткуда. Он пришёл ко мне в задний фонарь с Барвенково сопляком, и я провёл его через Изюм, через Купянск, через Калач, через весь этот котёл, через каждый заход под метлу и куст, через ту ночь, когда у моей машины не стало старшины, — провёл, ни разу не сдав, потому что вывести его было то немногое, что я мог обещать себе сам, без всякого знания наперёд.
— Командир, — выговорил он наконец. — А там, на той стороне, тоже воевать?
— Тоже.
— Долго?
Я знал, сколько. Знал день, и год, и город, в котором это кончится по-настоящему, далеко отсюда, ещё через две таких зимы и хуже. Тот, прежний камень — про эту зиму и про этот город — отлежал во мне два года, сбылся у меня под крылом и снялся; а этот, новый, про дорогу вперёд, лёг уже по моей воле, и тяжесть его была другая — не из будущего, а из работы, и от того терпимее.
— Долго, Михаил, — сказал я. — Но домой пойдём этой же дорогой. Ты держись за фонарь и дойди со мной до конца, как до сих пор доходил.
— Дойду, — сказал он. Просто, как говорят то, в чём не сомневаются. — С вами дойду, командир.
И я вёл семёрку дальше на запад, и впереди была вся та длинная дорога, которую я знал, и на ней лежало ещё много такого, чего никому из нас не миновать; но сзади, в задней кабине, под зачехлённой турелью, сидел живой, и я вёз его не на цель, а в дорогу, и это был тот вывод, который я для себя поставил давно и теперь начинал выплачивать — не словом, а полётом.
Площадку на той стороне передовая команда обвеховала, как обещал Лисицын, и его Яки уже стояли в дальнем краю поля, зачехлённые, остывшие.
Балка с запада была там, где он и сказал. Я завёл семь машин по одной, против низкого солнца, обходя балку, как он велел, не цепляя её на выпущенном шасси; полоса была короткая, мёрзлая, в наезженных колеях передовой команды, и садиться на неё надо было точно, без длинного выравнивания. Я придержал семёрку над колеёй, дал группе сесть и притереться к краю, и завёл свою следом, замыкающим. Машина коснулась жёстко, припала на сбитую за зиму амортизацию, прокатилась по мёрзлым колеям и встала у вешек с тряпьём, которыми передовики обозначили стоянку лётной части.