"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1905
Я заглушил. Винт встал, лопасть за лопастью. Тишина легла та же, дорожная, и к ней прибавился чужой, ещё не обжитый мороз новой степи. БАО было ещё в пути — на стоянке не дымили печки, не сновали оружейники, не стоял у консоли механик; передовая команда дала только полосу, вешки да бочки с горючим под брезентом. Пусто было по-походному, и эту пустоту предстояло обживать заново, как обживали мы конную балку в августе, как обживали Гумрак в феврале.
Я слез на чужой снег. Под унтами хрустнуло иначе, чем хрустело там, — степь была та же, а снег чужой. Ковальчук выбрался из задней, размял ноги, поглядел на пустое поле, на остывшие Яки в дальнем краю, на семь наших машин, доведённых до конца перегона целыми.
— Дошли, — выдохнул он.
— Дошли, — отозвался я.
Семь машин стояло у вешек. Морозов с Сошниковым прибирали свои в ряд; Гладков обходил машину Бабенко, что-то показывая ему на консоли, и Бабенко слушал, не перебивая, и под комбинезоном у него, я знал, в голенище лежал нож Кулагина, который он носил с осени и которым ему ещё долго предстояло пользоваться не как памятью, а как инструментом, потому что война на этом не кончалась. Дёмин докатил собранную из двух битых машину Сёмина и заглушил, и она дотянула, и он сел грамотно, без осенней горячки. Воробьёв стащил шлемофон и стоял с непокрытой головой, отдавая пар.
Я обошёл семёрку сам — некому было обойти за меня до прихода Гончаренко. Тронул консоль с двумя заплатами в одно место. Заглянул под капот, на голый, без намотки, мотор, на котором села компрессия по третьему и который всё-таки дотянул маршрутным до новой полосы. Покачал плоскость за концевую нервюру, послушал, как отзывается тяга в фюзеляже, — люфта в проводке за перегон не прибавилось. Ресурса в нём оставалось мало, и я знал это лучше Гончаренко, потому что знал и то, сколько этому мотору ещё работать, прежде чем его сменят; но на сегодня он дошёл, и завтра поднимется, и того было довольно.
Я достал из планшета карандаш и в углу формуляра, в пустой строке, не для штаба, для себя, записал, что положено было записать: дату, площадку, перегон без потерь, семь машин из семи. А потом постоял у остывающего капота, на чужом краю чужого поля, среди своих живых, и подумал не о Звезде, и не о майоре, и не о той длинной дороге, что лежала впереди и которую я знал наперёд. Я подумал о том, что вёл сегодня семь машин и привёл семь, и что в задней кабине сидел тот, кого я обещал себе вывести и вёл, и что впервые за всю эту войну я ехал по этой дороге не считать мёртвых, а вести живых. Дорога была длинная, и на ней было ещё много всякого. Но это было впереди. А сегодня мы сели целыми на новом поле, западнее того, на котором стояли стеной, и фронт ушёл от нас ещё дальше на запад, и нам предстояло его догонять. Я тронул остывающее железо тыльной стороной пальцев, как трогают лоб, и не сразу отнял руку — не проверить, а просто потому, что машина дошла и стояла, и под ладонью это было вернее, чем в формуляре. Хорошая была работа.
Глава 34
«Пополнение»
Пополнение привезли на третьи сутки после того, как БАО дотащило колонну и над новой площадкой задымили печки.
Их выгрузили из крытой полуторки у штабного кунга — восьмерых, в новых, не обмятых ещё шинелях и в шлемофонах, которые они держали в руках, — надевать их пока было незачем. Они построились сами, без команды, кучнее, чем строятся обтёртые, и я сразу увидел, что они молодые — не по лицам, лица у всех на войне быстро делаются одного возраста, — а по тому, как они стояли: ноги вместе, плечи подобраны, глаза по сторонам. Так стоят, когда ещё не научились, что на фронте равняются не на командира, а на небо и на соседнюю машину.
Трофимов вышел из кунга, оглядел их, как оглядывают накладную, и мотнул подбородком в мою сторону.
— Принимай, майор. Лётная часть твоя. — И ушёл обратно к телефону: у него был свой счёт, полковой, а молодняк по штату числился теперь за мной.
Я взял у старшего сопровождающего пачку лётных книжек, перетянутую резинкой, и стал считать их прямо у строя, не отходя, как считают патроны перед вылетом. Книжки были тонкие, чистые, заполненные в запасном полку круглым писарским почерком. Налёт я смотрел в каждой первым делом, потому что всё остальное в них было одинаковое.
Полста часов. Пятьдесят два. Сорок восемь. У одного шестьдесят, и я отложил его книжку чуть в сторону. На типе — на Ил-2 — у кого восемь часов, у кого пять, у одного три с половиной. Боевых вылетов — ни одного ни у кого. Прочерк в графе, ровный, под линейку.
Я закрыл последнюю книжку и поглядел на них поверх стопки. Восемь человек, которых учили летать там, в тылу, по кругу, над ровным полем, без зенитки, без немца, без той простой арифметики, по которой выходит, что на бреющем живёшь, а на высоте тебя достают. Восемь человек с налётом по полста часов, которых мне предстояло встретить раньше, чем встретит их немецкая зенитка.
— Лагутин, — прочёл я с верхней книжки.
— Я. — Из строя шагнул высокий, с открытым лицом, и шагнул быстрее, чем надо, на полшага вперёд остальных.
— В строю стой как все. Здесь вперёд лезть некуда. — Я сказал это не зло, но он покраснел и встал обратно. Я запомнил это — не лицо, а движение: вперёд, не дожидаясь. Такое движение я уже знал, у меня уже был один такой, и он ловил зенитку на повторе и садился на брюхо у своих с осколком в ноге, и я не хотел второго.
Я прошёл вдоль строя медленно, заглядывая каждому в лицо, не для острастки, а чтобы запомнить, кто есть кто: фамилии в книжках были, а людей за ними ещё не было.
— Кто на Иле дольше всех?
— Я, товарищ майор. — Тот, с шестьюдесятью часами, спокойный, без спешки. — Терёхин. Восемь часов на типе.
— Восемь, — повторил я. — Это много по сравнению с ними и ничто по сравнению с тем, что тебе тут понадобится. Запомни одно с этого часа: всё, чему вас учили в запасном, — это как держать машину в воздухе. Чему вас тут научат — это как не отдать её немцу. Это разные вещи, и вторую вы пока не умеете ни один.
Они молчали. Так молчат, когда ещё верят, что разберутся. Я закрыл резинкой пачку книжек и сунул в планшет.
— До завтра — отдыхать, есть, греться. Машины посмотрите со мной с утра. Разойдись.
Они не разошлись сразу — потоптались, не зная куда, и старшина БАО повёл их к землянкам. Я стоял у кунга с пачкой их жизней в планшете и думал не о том, кого куда, и не о налёте, и не о завтрашнем полёте. Я думал о том, что год назад растил одного — сначала Сошникова, потом Дёмина, по одному, в кабине, в строю, на своём правом крыле, — а теперь мне дали восьмерых разом, и завтра дадут ещё, и так будет до конца. Сколько из этих восьми долетит до лета, я знал примерно, тем дальним знанием, которое сбылось у меня под крылом второго февраля и которое я больше не носил камнем; но называть это число не стал даже про себя — на земле, руками, оно ещё не было сосчитано, и до того часа не весило ничего.
Машины им выдали с утра — пять одноместных Ил-2 из резерва, перегнанных через тыловые площадки, почти необлётанных, и три старых, восстановленных в мастерских из битых.
Я обходил их с Гончаренко и оружейником, прежде чем подпустить молодняк. Резервные пахли ещё свежо — нитролаком, новой резиной шлангов, маслом, которое не успело прогоркнуть; на старых пахло уже фронтом, ремонтом, чужой кровью под перекрашенной обшивкой, которой молодые пока не чуяли. Гончаренко лез под капоты, я — в кабины, оружейник — к пушкам.
— Эти ничего, — сказал Гончаренко, выпрямляясь из-под капота и пробуя ногтем затяжку хомута на патрубке. — Почти не хоженые. А вот эта, — он стукнул костяшкой по консоли восстановленной, и звук пошёл глуше, чем по цельной, — собрана с миру по нитке: крыло от одной битой, хвост от другой, обшивка перекрашена не в один тон. Молодому такую давать — он на ней мелочей не почует, она ему дёргать будет, а он подумает, что так и надо.