«Не чужие» и другие истории, стр. 52

Лилит. Нам нужно что-то решать, Володя. Больше откладывать нельзя.

Маяковский. О чем ты?

Лилит. Насчет ночных рубашек. Мы совсем обносились — я, ты и Ося. Надо достать материи и отдать портнихе. Еще хочу новое платье. Длинное,

бальное, но с рукавами. И меховую накидку как на Марлен Дитрих.

Маяковский. Лиля, помнишь, у Есенина кто-то там скакал на розовом коне? А я видел розовых коров.

Лиля. Где ты видел коров, Володечка?

Маяковский. В поезде ехал. Спрашиваю — почему коровы розовые, порода такая? А мне говорят: шерсть у них с голодухи повылезала. Голые они, вот и розовые!

Лилит гладит его волосы.

Лилит. Бедный Володик.

Маяковский (шепотом.) Лиля… Скажи, ты тоже думаешь, что революция стала фабрикой смерти?

Лилит. Может быть, тебе жениться? На этой… Марии? Или на Татьяне? Нет, лучше на Веронике. Все этого хотят. (Вздыхает.) Как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне.

Маяковский (кладет голову ей на грудь). Лиля! Ты знаешь, для меня твоя любовь — это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи, и дела, и всё прочее. Без тебя я прекращаюсь. (Пауза.) Скажи — тебе я поверю. Я исписался? Потерял талант? Я устарел?

Лилит (гладит его по голове). Милый мой щеник… Не надо плакать. У всех бывают неудачи. Ничего, напишешь новые стихи. И посвятишь их мне.

Маяковский. Лиля! Я ни за что не буду старым.

Входит Корректор. Ложится между Лилит и Маяковским.

Корректор. Глупо бояться старости, вы же не балерина.

Маяковский (со злостью). Вы думаете, Ося Брик исследователь стиха? А на самом деле он шпик и следователь ВЧК.

Лилит. Не смей плохо говорить про Осю!

Маяковский. Это не я сказал. Есенин.

Лилит. Всё равно. (Корректору.) Дорогой, ты всё знаешь. Скажи — где достать материи для ночных рубашек?

Корректор. Да, это философский вопрос. А между тем в газетах печатают, что ты даже дома носишь норковое манто.

Лилит. Хоть бы меня спросили, прежде чем писать.

Корректор. И что бы ты сказала?

Лилит. Что я предпочитаю соболь. Уж если выдумывать, пускай лучше соболь!

Корректор (декламирует). «Я черным соболем одел ее блистательные плечи…»

Входит Мария, передает Лилит письмо.

Лилит. Что это?

Мария. Записка. От Красногцекова.

Корректор. Оттого самого?

Лилит. А кто это, дорогой?

Корректор. Ну как же, о нем только и говорят. Друг Троцкого и Ленина, большевик. Бывший портной, учился в Чикаго, открыл свой банк. В семнадцатом году вернулся, учредил Дальневосточную республику. Нынче приехал в Москву на собственном поезде, задает пиры на всю столицу. Трюфели, омары, шампанское. Хочет познакомиться с тобой.

Лилит. Как ужасно. (Берет записку.) Как ужасно, что в Москве нынче хорошее платье сшить трудней, чем дом построить.

Маяковский встает с постели.

Маяковский.

Лилит. Володенька, ты обещал мне: когда скажу, спорить не будешь. Я тебя больше не люблю. (Торопливо.) Мне кажется, что и ты любишь меня много меньше, и очень мучиться не будешь. (Пауза.) У меня роман с Краснощековым. Об этом говорит вся Москва, и лучше, чтобы ты узнал от меня. Ты же не будешь сердиться?..

Бесшумно входит Хлебников. Лилит берет под руку Корректора. Они уходят. Маяковский садится на стул, обхватив голову руками.

Хлебников. Ты стал писать очень хорошие стихи, Володя.

Маяковский. Витя? Я не заметил, как ты вошел.

Хлебников. У тебя открыта дверь.

Маяковский. Всё жду, кто-то придет… Совсем не могу выносить одиночества. (Пауза.) Но являются только мертвецы.

Хлебников. Ты болен, Володя.

Маяковский. Наверное. А ты? Как ты себя чувствуешь теперь?

Хлебников. Спасибо, хорошо.

Маяковский. Ты умер в тридцать семь лет, как Пушкин. (Пауза.) Витя, почему мы, поэты, умираем так рано? Так тяжело?

Хлебников. Земному шару нужны Председатели. Мудрые. Красивые, молодые. Культ мертвых есть в каждом обществе, Володя. Мертвые лежат как мост между прошлым и будущим.

Маяковский. Темно. Я вижу синие и красные круги.

Хлебников. Ты будешь знаменитым мертвецом. Тебе, как древнему богу, поставят памятники. Твое имя воплотится в пароходы, улицы и театры. В станции метро, библиотеки и музеи.

Маяковский. Нет, Витя, я никогда не буду мертвецом! Я слишком любил, люблю, и всегда буду любить жизнь! Слышишь, как бьется сердце?! Во мне столько жизни! (Вздрагивает, оборачивается.) Что это, шаги?

Хлебников. Нет. Всё тихо.

Маяковский. Кто там? Она? Я слышу… Щелкает ключ!

Хлебников. Выстрел.

Маяковский. Выстрел. Они обступили. К плечу прикоснулась рука. Они говорят: «Держи за голову, возьми за плечи! Неси! Идем!» Они несут. Я умер?

Хлебников. Смерти нет, Володя.

Входит Лилит.

Лилит (в зал). В день похорон Маяковского невозможно было пройти к гробу, хотя и были пропуска. Милиция оцепила все переулки и площади вокруг, а сама улица Воровского была забита народом. Стояли на тротуарах, мостовой, в подъездах, висели, прицепившись к фонарям, к деревьям и заборам. Крыши были черны от забравшихся на них людей. Началась давка. Растерявшийся милиционер дал выстрел в воздух. Москва провожала Маяковского.

Мария выходит вперед.

Мария (в зал). Ненастный день. Дождь то моросил, то лил. Деревенская баба Фопка, как положено, пришла обмывать мертвого. Когда мы открыли тело Велимира, она всплеснула руками: «Бедный страдалец!» Обрядив, мы понесли Велимира в школу. Там мы положили его на одр, покрытый соломой, и прикрыли простыней. Никто из деревенских не пришел с ним попрощаться. Сговорились с мужиком, чтобы он сделал гроб. Тот кое-как смастерил из сосновых досок короб и принес его на утро следующего дня. На крышке гроба внутри мы голубой масляной краской нарисовали земной шар, а под ним написали: «Первый Председатель Земного Шара Велимир Хлебников».

Входит Корректор.

Корректор. Ты знаешь, перед тем, как покончить с собой, Володя вынул обойму из пистолета и оставил только один патрон в стволе.

Лилит. Я думаю, он доверился судьбе. Как в русской рулетке. Думал — если не судьба, будет осечка и он поживет еще.

Корректор. Мы до сих пор получаем письма, в которых высказываются всякие предположения о причинах самоубийства Маяковского. Но лучше всех написала одна работница текстильной фабрики.

Мария. «Маяковский умер от перегрева котла».

Лилит. На похоронах я была в норковой накидке, в длинном, узком платье с рукавами.

Корректор целует Лилит.