«Не чужие» и другие истории, стр. 50
Мария (с иронией). Вы настоящий романтик!
Маяковский. Поэтом можешь ты не быть, но зубы чистить ты обязан!
Мария. Кстати, скажу вам по секрету, Некрасов мне нравится больше, чем вы.
Маяковский. Не может быть! Он — памятник, а я живой. Дайте руку.
Мария. Куда вы меня тащите?
Маяковский. Сядем на трамвай. Отвернитесь! Этот район замечателен своим архитектурным безобразием. Не нужно портить себе вкус, воспитанный на стихах Маяковского!
Мария. Не так быстро! У меня кружится голова!
Маяковский. Стойте! Я влюблен в эту площадь и хочу на ней жениться!
Мария (смеется). Почему вы не предлагаете жениться на мне?.. (Серьезно.) Вот вы говорите, что я хорошая, красивая, нужная вам. Говорите даже, что ноги у меня красивые. Так почему же вы мне не говорите, что вы меня…
Маяковский (очень серьезно). Потому что я люблю Лилю.
Мария. Но ведь она мещанка, дрянь! Ей нужна ваша слава, ваши стихи, ваши деньги, наконец!
Маяковский. Моя слава, стихи, мои деньги, наконец — это и есть я.
Входит Корректор, что-то записывает в блокнот. Входит Лилит.
Лилит. Ты представляешь, Володя скучный, как начальник Военторга. Он даже устраивает сцены ревности! Два раза хотел стреляться из-за меня, один раз он выстрелил себе в сердце, но была осечка. А еще, помнишь, мы заперли Володю в кухне и занимались любовью, а он за стенкой плакал, царапался, просился к нам. (Смеется.) Чем ты занят, дорогой?
Корректор. Пишу статью про наших поэтов.
Лилит. Ах, как интересно! Прочти что-нибудь.
Корректор (читает). Маяковский — трибун и оратор в стихах, но не любит коллектива. С людьми ему скучно, он не уважает их. Толпе не верит и презирает ее. Свое одиночество поэт отмечает постоянно. Эгоцентризм у Маяковского необычайный. «Я, я, меня, мною, обо мне». При таком «ячестве» трудно стать вровень с массой, ощутить пульс жизни, проникнуться людскими нуждами. Одиночество его настолько сильно, что поэт видит себя белым медведем, плывущим на льдине.
Лилит. Как умно ты подметил!
Корректор. Хлебников же, напротив, обнаруживает полное забвенье себя, иногда по-детски трогательное. Любит скитаться, с невероятной беспечностью выносит бытовые неудобства, голод и холод. Обладая феноменальной памятью на даты мировой истории, вечно занят составлением формул и уравнений, из которых выводит предсказания будущего. Его безумие определенно граничит с гениальностью.
Лилит. Пожалуй, ты не читай Володе эту статью. Ты ведь знаешь, какой он вспыльчивый, ранимый.
Входит Маяковский.
Маяковский. Кто это вспыльчивый и ранимый?
Лилит. Конечно ты, милый щеник.
Корректор разворачивает газету. Берет карандаш, правит опечатки.
Корректор. Лиличка, а что случилось с Александром Блоком?
Лилит. Такое несчастье — умер.
Корректор. То-то я смотрю, его похоронили.
Маяковский (задумчиво). Я знал, что это будет. Слушал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о Прекрасной Даме, — дальше дороги не было. Дальше смерть.
Корректор. Смотрите-ка, Гумилев арестован и расстрелян.
Маяковский. Жаль поэта, но это был враг.
Корректор. По-вашему выходит, у поэта только два пути. Один — это слава, признание и дальнейшее творчество. Другой — безвестность, одиночество и смерть?..
Маяковский. Выходит, что так.
Корректор. А Хлебников? Он гений, новатор. Но его идеи слишком трудны для восприятия широкой публики. Что же ему — оставить все попытки быть услышанным?
Маяковский. Хлебников — не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников — поэт для нас, производителей. Он ставит поэтическую задачу, дает способ ее разрешения, а пользование этим способом для практических целей предоставляет другим…
Входит Мария.
Мария. Есенин!..
Маяковский. Что с ним?..
Мария. Помещен в психиатрическую клинику.
Корректор. Я наблюдал картину болезни. Ярко выраженная меланхолия. Весь мир для больного как бы окрашен в черный цвет. Часто появляются бредовые идеи, самообвинения, навязчивые мысли о самоубийстве. Симптомы усиливаются во время одиночества.
Маяковский. Но я сегодня видел Сергея в ресторане… Он ел сосиски с тушеной капустой!
Лилит. Случайный посетитель ресторана заявил, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать. Есенин по своему обыкновению набросился на гражданина с кулаками.
Маяковский. Я люблю Сережу… Жаль, что он так много пьет. В дурной компании…
Корректор. Пациенты с так называемым творческим типом мышления нередко обнаруживают невоздержанность в поведении, отягченную алкоголизмом…
Маяковский. Я не пью водку. Только вино. А Хлебников не пьет вовсе.
Лилит. Володя, представь, пока ты был в отъезде, к нам явился Велимир.
Корректор. Приехал в Москву в санитарном вагоне. Зимой без пальто, в солдатской телогрейке. С мешком своих рукописей.
Лилит. Я дала ему кое-что из твоей одежды. При этом твердо сказала, что приютить его никак не могу. За ним нужно ходить, он ведь хуже маленького ребенка. Поселили его на Мясницкой улице, у одного художника. Будем по мере сил оказывать помощь.
Корректор. Он странно выглядел. Мне кажется, пополнел…
Мария (вмешивается). Хлебников голодает! Он болен! У него отекшее, опухшее от голода лицо.
Лилит. Чем кричать, лучше сделайте что-нибудь. Возьмите его к себе, любите его, заботьтесь о нем, как я забочусь о Володе. Нынче всем тяжело.
Мария. Что я могу? Я женщина. У меня и денег нет.
Лилит. Тогда не лезьте не в свое дело, дорогуша.
Лилит уходит.
Маяковский. Вы думаете, Витя тоже умрет? (После паузы.) Не будем об этом. Лучше пойдемте в кино. Там крокодил плачет. Которого убивают.
Мария. Плачет дракон, его убивает Зигфрид.
Маяковский. Всё равно очень жалко крокодила.
Мария. Вы нарочно говорите, что не знаете, кто убивает дракона? Это германский эпос — Кольцо Нибелунгов.
Маяковский. Вы самая образованнейшая женщина из всех, кого мне довелось видеть!
Мария (в зал). К началу сезона мы с группой актеров возвращались в Москву. Подъезжали грязные, пыльные, в жестком вагоне. Мне говорят: «Смотри, кто тебя встречает!» Он стоял на платформе… В руках — красные розы. Он был так элегантен и красив, что мне стало стыдно за себя. Вдобавок тут же от моего чемодана оторвалась ручка, раскрылся замок и посыпались какие-то щетки, гребенки, мыло, рубашки, рассыпался зубной порошок… Он был ласковый, как никогда, и взволнованный встречей со мной. (Мария улыбается сквозь слезы.) Тогда, пожалуй, у меня был самый сильный период любви и влюбленности в него. Помню, мне было очень больно, что он не думает о дальнейшей форме наших отношений. Если бы тогда он предложил мне быть с ним совсем — я была бы счастлива. (Поворачивается к Маяковскому.) Почему вы не предложили?
Маяковский. Вы знаете.
Мария. Володя… возьмите меня всю. Я буду только вашей. Другом, любовницей, женой. Рожу вам ребенка. Мальчика. Он будет похож на вас. Только скажите, что вы меня любите.
Маяковский. Я любил, люблю и всегда буду любить одну Лилю. Ко всем остальным я могу относиться только хорошо или очень хорошо. Но любить я уж могу только на втором месте. Хотите — буду вас любить на втором месте?
Мария (резко). Нет! Не любите меня лучше совсем…
Мария отталкивает Маяковского.
К Марии подходит Корректор, слушает пульс, осматривает зрачки.
(В зал.) Дальше следует тяжелая полоса моих петербургских дней, закончившихся уничтожением будущего ребенка. Я сделала это не помня себя, по советам «друзей». Маяковского видеть не хотела и просила ничего ему обо мне не говорить. Скольких он погубил и погубит еще, ненасытный и жадный… Любящий, любимый и вечно ищущий любви.