Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 24

— Ты едешь со мной, — сказал я тогда. Не спросил. Сказал.

Потом были месяцы, когда я доказывал ей, что она в безопасности.

Я — огромный, жёсткий, закованный в броню — боялся прикоснуться к ней лишний раз, чтобы не спугнуть. Я просыпался по ночам и смотрел на неё, спящую в моей постели, и не мог поверить, что она здесь, что она моя, что она наконец перестала вздрагивать от кошмаров.

Дракон внутри меня мурлыкал, как котёнок у печки, и я впервые в жизни чувствовал, что всё делаю правильно.

— Ты уверен? — спросил отец, когда я объявил о свадьбе. — У неё нет рода, нет приданого, нет политического веса. Она — никто.

— Мой зверь выбрал её, — я стоял между отцом и ею, чувствуя, как она дрожит за моей спиной. — Я женюсь. С меткой или без.

А потом была та ночь — ночь, когда она впервые доверилась мне до конца. Я коснулся её, и она не отшатнулась. Она сама потянулась ко мне — робко, но без страха, — и я целовал её веки, её губы, её шрам на ключице, оставшийся после нападения тварей Хаоса. Мы любили друг друга, и на рассвете на наших запястьях вспыхнула золотая ветвь.

Метка. Доказательство того, что мой зверь не ошибся. Что я не ошибся.

Теперь Айлин нет. От неё остался только пепел. И я ненавижу себя за то, что продолжаю дышать.

Это должно было быть наше с Айлин дитя. Наш дом. Наша жизнь. Не эта грязь. Не эта ложь.

Я сжимаю переносицу пальцами. Боль пульсирует за глазами, но слёз нет. Я не умею плакать. Даже когда хоронил её, на глазах не было слез. Даже когда стоял над пеплом.

Взгляд падает на собранную папку — чистую, выверенную, из которой я с тщательностью выскреб все упоминания Лиран.

Человек, который прислал эти документы, хотел падения Кейрана, но не пожалел ведьму — он выставил её напоказ.

У ведьмы есть враг в собственном окружении. И этот враг почему-то играет на моей стороне.

Кто ты? И что тебе нужно?

Рассвет ещё только занимается, а я уже вызываю лорда Фабиана. Старый интриган является быстрее, чем я думал, словно не спал, ожидая этого вызова. Я молча кладу перед ним папку.

— Собирай Совет. Внеочередной. Сегодня же.

Фабиан открывает бумаги, пробегает глазами по первым строчкам, и его брови ползут вверх.

— Совет будет через три часа, — говорит он, закрывая папку. — Я прослежу.

Он уходит, а я остаюсь стоять у стола, глядя на то, как догорает лампа. Фитиль чадит, и в этом дыму мне снова чудится пепелище, плащ, сухие воспалённые глаза.

Дракон внутри тяжело вздыхает и затихает.

Глава 31

Рагнар

Час до Совета.

За окнами кабинета занимается рассвет. Слуги тушат масляные лампы в коридорах.

В камине потрескивают поленья. Я смотрю на карту и вижу не границы, а лицо Айлин. Как она смотрела на меня в последний раз — с ненавистью и болью.

Резкий стук в дверь вырывает меня из омута воспоминаний.

— Генерал, — голос Матроны Валексии звучит непривычно глухо, без обычной старческой ворчливости. — Нам надо поговорить о ребёнке Лиран. Очень срочно.

Она входит, не дожидаясь разрешения. Плотно прикрывает за собой дверь и замирает у порога, сжимая в руках свою неизменную целительскую сумку. Её пальцы, узловатые от возраста, подрагивают. Она судорожно сглатывает.

— Говори.

Валексия облизывает пересохшие губы и подходит ближе. В свете камина её лицо кажется вырезанным из старого пергамента. Все морщины проступают с беспощадной чёткостью.

— Я принимала роды у вашего рода сорок семь лет, — выдыхает она. — Вашего брата приняла. Вашу сестру. Я знаю, как бьётся сердце драконьего плода. Каждое из них несёт искру Первородного Огня.

Она делает паузу, и я вижу, как сильно дрожат её руки.

— У этой женщины, — голос срывается, — нет искры.

Тишина. Полено в камине ломается с резким треском. Я стою, не двигаясь.

— Что значит «нет»?

— Я осматривала её вчера. Плод не излучает тепла. Он поглощает его, — Валексия трёт руки, словно пытаясь стереть с ладоней липкую грязь. — От её чрева веет холодом. Повитухи называют это «могильным дыханием». И запах… — Она запинается.

— Какой запах?

— Сладковатый, приторный, — она поднимает на меня глаза, полные ужаса. — Так пахнет некромантия, генерал. Тёмная, древняя магия крови. Этим пропитано всё её нутро.

Я всё ещё не реагирую. Стою, как каменный, слушаю треск поленьев и собственное ровное дыхание.

Значит, некромантия… «дорогая» Лиран⁈

Что ты сотворила с нашим ребенком, ведьма? Придушу.

Где-то на краю сознания мой дракон шевелится, но тоже молчит. Не рычит, не требует крови, не рвётся наружу. Просто затихает, будто прислушивается.

— Это не ваше дитя, — произносит Валексия.

Слово падает в тишину.

— Вы уверены? — мой голос звучит спокойно, почти чуждо, и от этого спокойствия старуха вздрагивает сильнее.

— Мои руки не обманешь никаким ритуалом, — она выставляет перед собой раскрытые ладони со стёртыми линиями судьбы. — Полвека я держала ими новорождённых Аматерас. В каждом текла кровь дракона. В этом… — она запинается, подбирая слова, — это вообще не дитя. Не в человеческом смысле. Нечто. Оно имитирует жизнь, как зеркало имитирует свет, но внутри пустота.

Мир сужается до этой комнаты. До её дрожащего голоса. До бешено бьющейся жилки на её виске.

— Ребёнок жив?

Валексия мнётся:

— Я не могу это наверняка утверждать…

— Почему придворные маги подтверждали моё отцовство? — спрашиваю я.

— Стандартный обряд читает ауру. А… плод в утробе Лиран… отражает чужую ауру. Чем больше срок, тем хуже ему удаётся маскировка. Теперь ложь расползается по швам, и я…

— Почему вы пришли ко мне? — перебиваю я. — Вы боитесь. Я вижу это. Но говорите. Почему?

— Я пришла к вам, потому что больше некому сказать. Император не послушает. Совет слеп. А вы…

Она осекается, прижимает ладонь к губам, но потом резко опускает руку и выпрямляется. В её глазах появляется странный блеск — смесь страха и отчаянной решимости.

Валексия молчит несколько секунд. Потом её губы сжимаются в тонкую линию.

— Потому что вы потеряли её, — произносит она тихо, почти шёпотом. — Вашу истинную. И я видела, как вы смотрели на неё все эти пять лет. — Она поднимает на меня мутноватые от возраста глаза. — Вы не жестоки, генерал. Вы сломаны. А сломанный мужчина, если он не дурак, способен услышать правду. Даже если она ему не нравится.

Сломан.

Она произносит это так просто, будто констатирует погоду.

Сломан. Я стою, и внутри проворачивается что-то огромное, чугунное, похожее на откат после боя, когда адреналин схлынул и ты понимаешь, что ранен. Только рана эта не от стрелы или клинка.

Я снова вспоминаю ночь с Лиран. Туманную, смазанную, как размытая акварель. Я был пьян. Раздавлен собственным бессилием. Потому что тело Айлин годами не принимало мой огонь, и я боялся, что это конец.

Ведьма возникла из темноты, словно оживший морок. Я не помню деталей. Только ощущение холода, липкого отвращения, а потом лишь пустоту.

Наутро она объявила, что я был с ней.

Отец был рад. Он ждал новостей. И дождался…

Позже маги подтвердили, печать беременности читалась однозначно. Император велел мне замолчать. Сказал, что чудо произошло, что Империя спасена, что нужно просто принять это. И я… принял.

А теперь оказывается, что та ночь не принесла результата. Что мой позор, моё предательство Айлин — всё это было напрасно.

Я не зачал ребенка в чужой утробе.

Я кладу руку на спинку кресла. Дерево под пальцами нагревается, начинает потрескивать, но я не чувствую жара. Моя магия буйствует, не находя выхода.

— Императорские маги… — начинаю я и тут же замолкаю.

— Они либо в заговоре, либо слепы, либо не хотели видеть, — отрезает Валексия. — Я стара и уже ничего не боюсь, кроме одного: умереть, не исполнив последний долг перед вашим домом. Серафина, упокой её боги, доверяла мне своих детей. Я не предам её память.