Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 23
Я медленно откладываю перо. Чернила на кончике уже подсохли — я битый час таращился на карту северных застав, не видя ни единой линии.
Дракон внутри ворочается, неспокойный, настороженный, он чует беду раньше меня.
— Говори.
Дрейк шагает вперёд, и свет лампы падает на его бледное, осунувшееся лицо. Таким я не видел его даже перед штурмом Врат Рассвета, когда мы оба знали, что половина Легиона останется в той битве.
— Император приказал мне шпионить за тобой, — слова падают, как камни в ледяную воду. — Следить за каждым шагом. Докладывать, с кем ты говоришь, куда ходишь, о чём думаешь. Приказ был отдан за неделю до… до ритуала с леди Айлин.
В висках начинает стучать. Гул нарастает — низко, на грани слышимости, как гул приближающейся лавины.
Я смотрю на Дрейка, которого вытащил из казарменной драки пятнадцать лет назад, которому доверил спину в сорока сражениях, и не узнаю его. Не потому, что он изменился. А потому, что изменилось всё.
— И ты согласился, — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.
— Я отказался, — Дрейк мотает головой, и в этом движении чувтсвуется какая-то отчаянная, звериная честность. — Отказался в тот же день. Сказал, что Легион не доносит на своих. Тогда Император… — он запинается, сглатывает, — тогда к нему подошла леди Лиран. И объяснила, что мой отказ будет расценён как измена. Что есть приказы, которые не обсуждаются. Что ради Империи иногда приходится пачкать руки.
Лиран.
Имя скребёт по сознанию, как ржавый гвоздь.
Перед глазами так и маячит то, как она стояла рядом с отцом на Совете — тень, сочащаяся ядом, с ладонью, покровительственно лежащей на плече Императора. А её глаза…
Умные, расчётливые, бездонные, как колодец, в который лучше не заглядывать.
Она втиралась в доверие годами, с тех самых пор, как умерла мать. И я, дурак, считал её просто интриганкой, совсем не думал о том, что это она дёргает за ниточки самого Аргоса Аматераса.
Дракон ревёт внутри, под рёбрами, там, где живёт Первородная ярость. Чешуя на предплечьях идёт рябью, проступая сквозь кожу, и я сжимаю кулаки, загоняя зверя обратно. Не время. Не здесь.
— Я не шпионил, — говорит Дрейк, и его голос вздрагивает. — Я докладывал пустое. Что ты работаешь с бумагами, что спишь мало, что пьёшь много. Ничего такого, что могло бы навредить тебе. Но я должен был сказать тебе Сейчас. Потому что…
Он не договаривает.
Я встаю из-за стола, медленно, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы спины, и подхожу к нему.
Дрейк стоит, не отводя взгляда, и в его глазах я читаю приговор самому себе. Он ждёт удара. Ждёт, что я сорву с него погоны, вышвырну из Легиона, испепелю на месте.
Я кладу руку ему на плечо. Тяжёлую, в мозолях от рукояти меча. И притягиваю к себе.
— Ты сказал, — произношу я, чувствуя, как он замирает от неожиданности, — и ты выбрал. Не трон. Меня.
Командор выдыхает — судорожно, рвано, как человек, которого только что вытащили из петли.
Объятие длится мгновение, но в этом мгновении больше правды, чем во всех речах Совета за последние полгода.
Когда я отпускаю его, Дрейк отступает на шаг и вытягивается в струнку, снова становясь тем самым железным командором, которого знает вся Империя.
— Спасибо, — говорю я. Слово сухое, но он слышит то, что стоит за ним.
Когда дверь за Дрейком закрывается, я остаюсь один с мыслями, которые жрут изнутри.
Мой собственный отец, поседевший, сломленный горем и страхом, танцует под дудку ведьмы. А я, его сын, был слеп настолько, что не замечал, как чужая рука переставляет фигуры на доске моей жизни.
Сначала смерть матери, которую все списали на болезнь. Потом Лиран, возникшая из ниоткуда, ставшая «утешением» для Императора. Затем моя измена, её беременность и… казнь Айлин!
Я смотрю на пламя лампы. В его дрожащем язычке мне мерещится другое пламя.
Площадь. Алтарь. Крик.
Рывком отгоняю воспоминание, сажусь обратно за стол. Работать. Нужно работать. Иначе сойду с ума.
Ночь тянется, как кишки из распоротого брюха. Я просматриваю донесения. Трещины в Печати, доклады о пропавших некромантах, финансовые выкладки. Но буквы плывут перед глазами.
Совет расколот. Половина лордов уже облизывается на слова Кейрана, как свора на падаль.
И отец… отец больше не опора. Он — оружие в руках врага, нацеленное мне в спину.
Я стискиваю зубы до хруста. Дракон внутри скребёт когтями по рёбрам, требуя действий — сжечь, разорвать, уничтожить.
Но я не могу. Пока не могу.
В коридоре раздаются шаги — мягкие, крадущиеся, — и под дверь скользит конверт.
Я вскидываюсь, призывая магию к пальцам, но конверт просто лежит на каменном полу — безобидный, как осенний лист.
Подхожу. Поднимаю. Ломаю печать.
И замираю.
Я знаю этот почерк. Острый, летящий, с крючками над «д» и странным изломом «р». Почерк Лиран. Я видел его в донесениях, которые она подавала Императору, в записках, которые её слуги носили в Совет. И вот теперь он передо мной, но каждая буква дышит предательством.
Я читаю, и мир переворачивается.
Расписки. Шифрованные письма. Платёжные поручения. Тайные счета в банках Трёх Башен. Следы золота, текущего от Кейрана к Фенрису, от Фенриса к культистам Хаоса. Подкупленные лорды, профинансированные ритуалы, закупка запрещённых артефактов.
Передо мной лежит скелет заговора — голый, уродливый, но при этом неполный. Имена. Даты. Суммы. Всё, что нужно, чтобы утопить Кейрана в дерьме с головой.
Но что странно, здесь же и следы участия Лиран повсюду. Её имя то тут, то там мелькает в приказах и распоряжениях, её инициалы стоят под отчётами, её личная печать заверяет платёжки. Я смотрю на личные документы Лиран, на её собственный архив, в котором она не прятала себя, потому что он не предназначен для чужих глаз.
Свет лампы выхватывает строчки, и каждая из них словно гвоздь в крышку гроба моего врага лорда Кейрана. Который оказывается еще и связан с Фенрисом.
Но что-то не складывается. Что-то скребёт на границе сознания, как мышь под половицей.
Если это архив Лиран, то кто его прислал? Кто играет на моей стороне?
Я вспоминаю, как сегодня на Совете она сидела бледная, прямая, и в её глазах — глазах ведьмы, которую я ненавижу, — мне почудилась странная, невозможная уязвимость. Но я отгоняю эту мысль.
Руки сжимают край стола. Дерево стонет, идёт трещинами. Я ослабляю хватку, выдыхаю.
Спокойствие. Холод. Расчёт. Думай, Рагнар.
Лиран носит моего ребёнка. Если я сейчас выволоку её на Совет, свяжу с Кейраном, докажу её участие в заговоре, это убьёт не только её. Это убьёт репутацию моего дома, моего наследника, моей крови. Ребёнок будет навеки заклеймён как отродье предательницы. Даже если я потом отберу его, запру её в монастырь, заставлю исчезнуть — пятно останется. Империя не прощает такого своим правителям.
Значит, Кейран падёт один. Я перекрою бумаги, уберу все упоминания Лиран, хотя их чертовски много и придётся потрудиться, зачищая её следы, оставлю только то, что бьёт по нему.
А её участие… это останется между мной и ею. Для разговора с глазу на глаз. Для того, чтобы открыть отцу глаза на ведьму, которая вила гнездо в его троне. А потом будет её домашний арест до родов. После монастырь. Ребёнка заберу себе.
Я смотрю на бумаги и начинаю сортировать их. Одни кладу в папку для Совета. Другие в сейф, под замок.
Руки двигаются механически, но внутри всё кипит — ярость на Кейрана, на Лиран, на отца, на самого себя. На ту ночь измены, которую я не помню. На ритуал, который должен был спасти, а стал убийством.
На лицо Айлин, смотрящей на меня сквозь пламя.
Я замираю. Пламя в лампе дёргается, отзываясь на мою магию. И перед глазами встаёт другое пламя.
Север, пепелище, и девушка с сухими воспалёнными глазами, которая стояла среди руин и не плакала. Просто смотрела на то, во что превратился её дом. И я, огромный, закованный в броню, снял с себя плащ, пропахший дымом и кровью, и укутал её плечи.