Рыжий (СИ), стр. 136

— Ну… тогда, пожалуй, мне стоит оставить вас наедине, чтобы вы могли спокойно поговорить, — тактично произнёс Сириус.

Он уже было сделал шаг назад, но вдруг остановился. Обернувшись, он с невинным видом спросил:

— Мисс Делакур… могу ли я узнать имя той прекрасной женщины, которая меня лечила?

Флёр удивлённо моргнула, явно не ожидая столь резкой смены темы.

— А зачем оно вам?

— Ну… когда я сказал Рону, что влюбился, я вообще-то не шутил, — Сириус развёл руками, словно этим можно было объяснить вообще всё.

Флёр медленно повернула голову ко мне.

Я посмотрел на неё. И молча, с обречённым видом, кивнул. Мол, да, милая. Он идиот. И, боюсь, это уже не лечится ни одним зельем в мире.

Вейла тяжело вздохнула, словно окончательно смирилась с тем, что её окружают одни психи и идиоты.

— Её зовут Селестина Бонне.

— Селестина Бонне… — мечтательно повторил Сириус.

Он ещё раз тихо произнёс её имя, будто пробуя его на вкус, затем снова извинился и, слегка прихрамывая, скрылся в зарослях Запретного леса.

А моя прекрасная разъярённая вейла медленно повернулась и вновь посмотрела на меня.

— Ну, ты ничего не хочешь мне сказать?

Её голос прозвучал обманчиво тихо, но у меня от него по спине тут же пробежал неприятный холодок.

Очень хочу, Флёр. Безумно хочу. Вот только мой инстинкт самосохранения настойчиво подсказывает, что любое сказанное сейчас слово лишь разозлит тебя ещё сильнее. А тогда этот вечер закончится для меня крайне печально… по крайней мере, с физиологической точки зрения.

— Эм… прости? — выдавил я, пожалуй, самую жалкую фразу из всего своего арсенала.

— Прости?! — Флёр вспыхнула, как спичка. — И это всё?! После всего, что здесь произошло?!

— Прости… Я идиот…

Услышав это чистосердечное признание, Флёр заметно сдулась. Гнев в её глазах постепенно уступил место обиде, а голос зазвучал тише и серьёзнее.

— Рон, пойми… Я злюсь на тебя не потому, что ты идиот. Хотя, будем честны, это действительно неоспоримый факт. Я злюсь потому, что ты мне ничего не сказал. Понимаешь? Впервые в жизни… впервые за все эти годы я начала доверять хоть кому-то из парней. Ты вообще представляешь, каково это для вейлы? И понимаешь, что я почувствовала, когда человек, которому я с таким трудом доверилась, вдруг начал скрывать от меня настолько важные вещи? Ты — человек, которого я по…

Она резко замолчала, отвела взгляд, но уже через мгновение снова посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты не сказал мне, что всё это время рядом с нами находился человек, который больше десяти лет провёл в Азкабане!

— Но он же невиновен, Флёр! — попытался я вставить хоть слово в своё оправдание.

— Да! Но он больше десяти лет прожил рядом с дементорами! — почти сорвалась на крик она. — Ты вообще понимаешь, что эти твари делают с человеческим разумом? Насколько сильно они могут сломать человека? Откуда ты можешь знать, что он действительно в порядке? Что его психика выдержала? Что однажды он просто… не сорвётся?

Я промолчал, и Флёр горько усмехнулась.

— Вот именно. Молчишь. Потому что и сам этого не знаешь. Такому человеку нужна помощь. Настоящая. Его должны обследовать целители разума, а потом долго лечить и помогать вернуться к нормальной жизни. И всё это время он находился рядом с моей младшей сестрой! Да, сегодня он спас Габриэль. И за это я буду благодарна ему до конца своих дней. Но где гарантия, Рон? Где гарантия, что однажды с ним ничего не случится? Что в какой-то момент в его голове не сломается что-то окончательно? Что он не сорвётся на тех, кто окажется рядом?

Она покачала головой.

— Ты не можешь этого знать. Никто не может. Именно поэтому ты должен был мне всё рассказать. А если это действительно была не твоя тайна и ты дал слово молчать, то хотя бы не подпускать его к Габриэль. Но ты этого не сделал.

Она тяжело сглотнула.

— Человек, которому я доверилась… сам мне не доверял.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

— Видимо, для тебя всё это было просто игрой…

В прекрасных глазах вейлы заблестели слёзы.

— Я понимаю, Рон, что у каждого человека могут быть свои секреты, — тихо произнесла она. — Но только не тогда, когда от этих секретов зависят жизни тех, кого ты любишь.

Чёрт возьми… Когда она говорила вот так, я чувствовал себя куском первосортного драконьего дерьма. Ведь я действительно мог рассказать ей правду. Вряд ли Флёр Делакур, узнав всё, побежала бы по всему Хогвартсу с криками, что беглый преступник живёт в пещере неподалёку, превращается в гигантскую собаку и бегает с её младшей сестрой собирать цветочки. Да и видеть её такой… беззащитной, с блестящими от слёз глазами, было попросту невыносимо. Да, Уизли… Ты действительно сказочный идиот.

Что ж, раз слова здесь уже не работали, настало время переходить к «Плану Б» и применять мою любимую шоковую терапию. Внимание! Трюк выполнен профессиональным идиотом. Не пытайтесь повторить это дома. Возможны травмы, несовместимые с жизнью.

Я шагнул вперёд, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал. Флёр мгновенно пришла в себя. Она возмущённо что-то прошипела прямо мне в губы, зарычала, словно рассерженная кошка, и принялась изо всех сил колотить меня кулаками по груди. В какой-то момент эта коварная француженка даже попыталась наградить меня коленом в стратегически важную часть мужского организма, но мои инстинкты самосохранения, закалённые многолетним общением с братьями-близнецами, сработали быстрее разума. Я успел вовремя развернуться боком, избежав бесславного завершения своего славного рода.

Не теряя времени, я перехватил её запястья, осторожно завёл руки ей за спину и крепко прижал девушку к себе. Осознав, что силой меня уже не одолеть, француженка пустила в ход своё последнее и, без сомнения, самое коварное оружие — довольно чувствительно укусила меня за губу.

Я отстранился, тихо зашипев от боли. Сейчас она смотрела на меня с нескрываемой злостью, тяжело дышала, её щёки ярко пылали румянцем, а сама она сердито фыркала, почти как рассерженная кошка. Но главное — она больше не плакала. Слёзы исчезли, уступив место ярости.

И, глядя на эту взбешённую, растрёпанную, кусающуюся фурию… я окончательно понял, что пропал. Бесповоротно. Кажется, у меня начал развиваться какой-то крайне специфический вариант стокгольмского синдрома…

Не давая ей ни секунды на то, чтобы опомниться и высказать всё, что она думает о моих умственных способностях, я снова притянул её к себе и поцеловал.

На этот раз она отбивалась уже скорее для вида. С каждой секундой её сопротивление становилось всё слабее, напряжённые плечи расслабились, и в конце концов она лишь тихо вздохнула, окончательно перестав сопротивляться. И, надо сказать, очень быстро сама начала принимать весьма активное участие в этом «примирительном» процессе.

Спустя минут пятнадцать мы подошли к карете Шармбатона. Флёр крепко держала меня за руку, но при этом то и дело поглядывала исподлобья своим фирменным взглядом, обещавшим мне долгую, мучительную и, судя по всему, крайне болезненную смерть.

— Запомни одну вещь, barbare, — почти ласково произнесла она. — Если когда-нибудь повторится хоть что-нибудь подобное… Если ты ещё хоть раз мне солжёшь или подвергнешь Габриэль опасности… Я не просто тебя убью. Я расчленю тебя на очень маленькие кусочки, замариную в каком-нибудь особо едком зелье и пущу на редкие алхимические ингредиенты. И поверь, наш профессор зельеварения поставил бы мне за такой проект «Превосходно».

Я молча всматривался в её лицо.

Она ведь сейчас шутит, правда?

Ну скажите же мне, что это просто какая-то очень своеобразная французская метафора! Но, встретившись взглядом с её абсолютно спокойными, холодными глазами, я понял одну очень неприятную вещь. Нет. Не шутит. Боюсь, прямо сейчас она уже мысленно прикидывает, в какие именно баночки будет раскладывать мои внутренние органы.

Я нервно сглотнул, но, решив держать марку до самого конца, притянул её к себе и по-хозяйски обнял за талию. Флёр же, исключительно из мелкой женской мести, тут же впилась своими острыми коготками мне прямо в грудь. И, между прочим, довольно чувствительно! Но я не сдавался. Нацепив на лицо маску невозмутимости, я стоически терпел эту экзекуцию, всем своим видом демонстрируя, что мне море по колено.