Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 9

«Больной Государь в сущности брошен тчк Никакого режима не установлено зпт врачебного руководства и плана лечения нет тчк Попов для меня и для России ничто тчк Я хирург зпт, но был бы терапевтом зпт не осмелился бы взять на себя одного ответственность тчк».

— Илларион Иванович, объяснитесь.

Воронцов-Дашков затряс усами, как таракан, замямлил какую-то ерунду: мол, с Вельяминовым вышла ошибка. Я должен поверить, ведь нас столько лет связывает личная дружба, он весь в слезах, душевно страдает, глядя на меня, и все в таком духе.

Как же мне хотелось иметь сейчас под рукой тяжелую государственную печать. Чтобы с размаха, от всей души засадить ею в этот чугунный лоб. Увы, нельзя выбиваться из образа, чтобы потом не пошли слухи, будто повредился в уме из-за болезни.

— Генерал, — сказал я ледяным тоном, — ваше преступное бездействие обрекло на смерть царствующую особу. Вместо того чтобы бить во все колокола, организовать своевременное профессиональное лечение, вы старались отвадить всех, кто мог помочь. Ваше поведение считаю изменой.

— Мое⁈ Того, кто организовал Священную дружину для защиты императорской фамилии? Того, кто денно и нощно работал на благо Вас и державы? — он вдруг застыл, его лицо исказила судорога. — Недоглядел, виноват…

— Интриган ты дешевый, — не выдержал я, позабыв о манерах. — Хотел, чтобы никого рядом со мной не было? Этим руководствовался? Ну так смотри на меня теперь. Красавец, да?

Я повернулся к Черевину:

— Петр Александрович, сделайте милость, выбросьте из кабинета этого типа. Уволен без выходного пособия! Чтобы, Лариосик, духу твоего в Ливадии не было уже сегодня!

— Это я запросто, — тут же откликнулся безопасник, нисколько не удивленный переменой в моем поведении. — Прикажете вздернуть, могу и повесить.

Воронцов-Дашков повалился на колени и пополз в обход письменного стола, за которым я сидел как за барьером. Черевин хохотнул, ухватился за воротник роскошного мундира и, уронив на пол бывшего министра, поволок его из кабинета. Тот вопил и причитал, тормозил каблуками об пол, мундир трещал, золотые пуговицы отлетали словно пули.

Все это безобразие завершилось быстро, так как кабинет у меня был маленьким, всего на два окна.

Как Воронцов ни упирался, Черевин управился с ним за несколько минут, а за дверями кликнул конвойцев. Вскоре крики смолкли.

Теперь, надеюсь, Ходынки не случится. Воронцов-Дашков настолько дискредитирован случившимся, что вряд ли у него получится снова пролезть во Двор. Лишь бы Николай не дал слабину.

Черевин вернулся, отряхиваясь.

— Вызвать барона Фредерикса? — спросил он.

— Нет, просто передайте ему, чтобы принимал бразды правления.

— Какие еще будут указания, Государь? В вашей программе на сегодня значится посещение татарской общины в Бахчисарае. Отменяем?

Мысль прокатиться по Южному берегу Крыма, полюбоваться его красотами показалась мне дельной. Не хотелось чувствовать себя пленником дворца. Заодно и успокоюсь. Новые заграничные пилюли, которые накануне мне вручил фон Лейден, принесли некоторое облегчение. Обезболивающее прекрасно работало. Так что поездку выдержу.

А еще мне хотелось поговорить с Черевиным тет-а-тет, чтобы ни одна душа не услыхала нашей беседы. Ведь у дворцовых стен всегда есть уши. А прогулка в карете даст отличную возможность их избежать.

Мне помогли подняться в открытую 4-х местную коляску, устланную мягкими подушками, — в так называемую крымскую «корзинку»- плетенку.

Когда мягкие колеса экипажа запрыгали по крупной гальке, которой была отсыпана подъездная дорога ко Дворцу, сразу понял, что серьезно переоценил свои возможности. От боли в пояснице и груди было тяжело даже просто сидеть, однако я не собирался отказываться от намеченной поездки. Бывали дни и похуже, потому просто стиснул зубы и терпел.

Выехали на севастопольское шоссе, стало полегче. Боль на время отступила.

Дорога до Бахчисарая через Байдарские ворота была извилистой. То поднималась вверх, то ныряла в долины с виноградниками и фруктовыми садами, потом снова вверх, через нагромождение скал и каменистые осыпи. Из «корзинки», если не смотреть на пропасти, открывались виды на древние крымские горы, покрытые густыми сосновым лесами и темными можжевеловыми рощами, на голубое море, спокойное и умиротворяющее.

Позади цокали копыта казачьего конвоя — даже здесь, на ЮБК, Черевин не расслаблялся.

Ближе к Симеизу мы проехали мимо группы молодежи, совершавшей конную прогулку. Юноши и девушки, пять человек. Они беззаботно смеялись. При виде казачьего эскорта замолчали, остановились, начали кланяться, выражая мне почтение.

Пройдет 23 года, и этим беззаботным людям, вступившим в зрелый возраст, станет не до веселья. Какая судьба их ждет? Подвалы ЧК? Эмиграция? Смерть от голода или тифа? Или понимание, что родину не выбирают?

— Петр Александрович, — обратился я к Черевину, сидевшему напротив, — расскажите мне о возможностях вашей службы. Вам по плечу решать сложные тайные задачи?

Узкое лицо генерала, украшенное пышными усами, прибавлявшими ему значительности, вытянулось еще больше — от удивления.

— Вы давно не интересовались, Ваше Величество, моим ведомством. С дня вашего воцарения мы проделали большой путь. Да, у меня в подчинении сейчас достаточно людей, чтобы остановить террористов на дальних подступах. Кроме того, есть секретная часть, куда стекается вся информация по революционерам, включая донесения от агентов за границей. Можно смело утверждать, что я держу руку на пульсе. Вы и ваша семья в полной безопасности.

Интересный момент. Я никогда раньше не задумывался, но факт есть факт: Черевин превратился в ключевую фигуру при Дворе и имеет в руках реальную власть. Не удивлюсь, если у него под рукой есть ликвидаторы-исполнители. Служба охраны, она такая — нравственной брезгливостью себя не обременяет. Александр в эти дебри не лез, но к Черевину относился очень тепло — не как к другу, но как к верному псу. И многое ему прощал.

— Вы себя, Петр Александрович, высоко цените?

Черевин задумался.

— Репутация у меня сомнительная, — честно признался он. — Но про таких, как я, говорят: «пьян да умен, все угодья в нем». Компас жизни моей всегда указывает на порядочность, преданность и правдивость. На том и стою.

— Честен, не корыстолюбив и никогда не искал личных выгод, не взирая на близость ко мне, — продолжил я личную характеристику этой выдающейся личности, всегда остававшейся в тени. — Спасибо за службу, генерал.

Петр Александрович накрыл ладонью усы, тряхнул головой.

— С момента покушения на меня зимой 81-го вы второй раз меня хвалите.

— Я умираю, Петр, — решился я на признание.

Черевин мои слова воспринял спокойно.

— Я знаю. Воронцов, конечно, виноват, но и вы во многом ему поспособствовали.

— А почему не пытались меня переубедить?

— А смысл? Будто я вас не знаю. Да вам сапоги новые подай, так вы их в окно выбросите. Про докторов говорить нечего, вы их вечно шпыняли за «бабское» дело. Можно подумать, болеют только женщины и дети, — Черевин говорил с досадой.

— Сможете сына защитить, как меня?

— Боюсь, я и сам долго не протяну.

— И кому передадите свое хозяйство?

— Нету у меня такого человека. Я бы всю дворцовую охрану переподчинил Министерству двора. Фредерикс толковый. Только усы у него безобразные.

— Значит, секретная часть пропадет?

— Ширинкину передам.

Полковник с этой смешной фамилией тянул всю организационную работу по обеспечению охраны царских резиденций. Продвигать его выше нельзя, на него слишком много завязано в Петербурге и его окрестностях. Даже здесь, в Ливадии, он сейчас ехал за нами вместе с Поповым, лично охранял.

Это соображение повлекло за собой следующее. Нужно подготовить почву для воцарения Ники в правильных условиях и с максимально удачным окружением. А для этого надо успеть по-иному расставить фигуры на политической доске. Только вот где взять толковых? Кадровое безлюдье — этот бич Российской империи и одновременно ее порождение, лишало меня инициативы. Сословные препоны, будь они неладны. Высший класс предлагал излишне много бездарей, или жестких карьеристов и мздоимцев. А то и тех и других в одном флаконе.