Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 52

В то же мгновение все звуки перекрыл жуткий рев. Неподалеку, на поляне, где мы завтракали, испуганно заржали в ответ лошади. Медведь поднялся на задние лапы, мотнул головой и заревел снова — как лесной царь, впавший в бешенство.

Хозяин леса напрасно сбил себе темп. Имея все возможности стопать меня или Сашу стремительным броском, он предпочел нас напугать.

Глухо ударил выстрел. Еще один. Мой. Сам не понял, как развернулся, как нажал на спусковой крючок. Все делал на автомате.

Но ни первый, ни второй выстрелы зверя не уронили.

И тогда Саша, сбросив оцепенение, вступил в бой. С удивительной для его комплекции скоростью он прыгнул к медведю и глубоко вонзил свою рогатину в подставленное брюхо. И тут же опер свободный конец в землю, вернее в растоптанный снег.

Я замер от ужаса. Ненадежная опора! Малейшая случайность, рогатина не выдержит напора, и зверь разорвет Сашу в клочья. А страна лишится наследника! Тогда история России покатится по иным рельсам, попадет в немощные руки Николая и в загребущие — регента Владимира с его хищницей-супругой.

Раскрытая пасть, жёлтые клыки, взметнувшиеся лапы с жуткими когтями, глаза, в которых читалось только одно желание — убивать.

Выстрел!

Над плечом вжикнула пуля.

Рев наконец оборвался. Зверь обмяк. Навалился на рогатину.

Саша стоял, вколотив намертво ноги в ненадежный наст.

— Готов! — уверенно вымолвил Иванов. — Как же вовремя вы нас предупредили. Моя оплошка. И простите, государь, что пришлось так стрелять. На одной линии оказались.

Саша надавил на рогатину, и мертвый медведь с глухим шумом обрушился на снег.

Голова, такая страшная всего полминуты назад, упала, придавив сугроб одной стороной. Глаза были закрыты.

У Герздорфа вырвался полувсхлип-полустон. Ноги его не держали. Он совсем не по-баронски плюхнулся на задницу. Сорвал с руки перчатку. Зачерпнул снега и протер пылающие щеки, бездумно пялясь куда-то между деревьев. Ему открылось, какой опасности мы избежали, вот нервы и не выдержали.

Я бы последовал его примеру с обтиранием лица снегом, но положение обязывало сохранять лицо. Сделал лишь пару глубоких вдохов-выдохов.

— Государь, что с вами⁈ — ко мне бросились личники.

— Все нормально. За сына испугался.

Цесаревич победно, жизнерадостно засмеялся. Его распирал кураж от выигранной схватки.

— Вот это я понимаю — охота! Иванов, спорим, что моя рана оказалась смертельной?

— И спорить не буду, ваше высочество! Конечно, ваша. Тут и проверять нечего, — дипломатично отвечал унтер-егерь, уже осматривавший Никитина.

— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и отряхиваясь от снега.

— Живой, царь-батюшка, живой, — откликнулся сам Никитин. — Не серчайте, подвел я вас…

— Глупости не болтай, — рассердился я.

— А печеночки вашей любимой? — вклинился унтер-егерь, ловко уводя разговор в сторону и вынимая из ножен широкий охотничий нож. — Вы же медвежью печень уважаете.

— Первый кусок Саше. Его добыча.

— Папа! У тебя тоже трофей имеется, не забыл? — деланно возмутился сын, сверкнув глазами.

Я оглянулся на первого убитого медведя. Действительно забыл за всей этой кутерьмой.

— Твой лучше, — польстил сыну.

— Так вы тоже стреляли, государь, — впервые дал промашку Иванов, демонстрировавший прежде тонкое чутье придворного егеря. — Мы потом проверим, чья пулька или рогатина решила исход.

— Не болтай! Делом займись, Пойдем, Саша, пропустим по чарке. Нам сейчас нужно.

Ветер прошел по верхушкам елей. С неба медленно посыпался редкий снег. Не зря егеря пялились в небо в начале охоты. Снежинки падали на убитых медведей и не таяли.

На поляне горел жаркий костер. Водка пилась как вода. Аппетитно пахло печеным мясом.

Охотники делились впечатлениями, хвалились былыми подвигами, позабыв о минуте страха. Больше всех заливался соловьем Герздорф.

Две мохнатые туши — одна меньше, другая крупнее — были разложены с растянутыми в стороны лапами, чтобы мы могли полюбоваться на свои трофеи. В глазах убитого мною зверя застыла печаль. Или мне так казалось.

Из леса гурьбой повалили мужики-кричане. Робко столпились на краю поляны. Поздравили меня с трофеями.

— Саша, подойди, — окликнул я сына.

Цесаревич приблизился, двигаясь боком, с закинутой назад головой. Еле заметно ею потряхивая на ходу. За эту особенность отец прозвал его «бычком».

— Ну, мужики, — обратился я к крестьянам, — выкладывайте свои беды.

Серые армяки принялись мяться, комкали в руках свои малахаи. Поглядывали друг на друга в расчете, что найдется смельчак.

Я ткнул пальцем в георгиевского кавалера, в того, кто служил с Барятинским.

— Давай ты, старый служака.

Старик выпятил грудь, набрал воздуха и… сдулся.

— Неужто страшнее царю правду сказать, чем на горные кручи Гуниба лезть под пулями мюридов? — подколол его ласковым тоном. И процитировал Некрасова:

— «Порвалась цепь великая, порвалась — расскочилася: Одним концом по барину, другим по мужику!» Так?

— Да как бы оно так, да эдак…

— Эх, ты, язык проглотил! А ну как положено делай рапорт! — обругал старика другой отставной солдат.

«Кавказец» упрямо тряхнул головой в треухе, и тогда за него пришлось отдуваться «азиатцу»:

— Верно, царь-батюшка, молвил. Помещик наш боле глаз в деревню не кажет. Не может от поместья прокормиться. Таперяча нам только зубы на полку класть. Работы нету. Где рублик-то перехватить? Где рожью одолжиться? Стоят господские поля брошены, березою зарастают, а нам сплошной с того убыток.

— А на заработки отчего не уходите?

— До нови не продержимся, царь-батюшка. Уж не знаем, как детей прокормить. Стариков, старух с детишками посылаем «в кусочки»…

— Христорадничать?

— Нет, царь-батюшка, обычай такой — с соседями делиться, коли хлеб остался. Подашь ломтик на три куса, глядишь, и с тобой поделятся, когда нужда придет.

— А если нету запасов ни у кого в деревне?

— В соседние поедут.

— И в город?

— Не, в городе странники побираются.

— Неурожайным вышел год?

— На Смоленщине, говорят, куда хужее. Голод там. У нас-то хорошо хлеб родился, благодетель. А все одно не хватает. Везут хлеб мимо нас к немцу, оттого и дорог он. Нам не по карману.

Обступили, загомонили все разом:

— Травушки зеленой, весенней ждем не дождемся. Детишек подкормить.

— Грядет светопреставление!

— Как «чугунка» появилась, дрова в цене упятирились. Замерзаем!

— Скот пасти негде, все луга у барина.

— Волость сильно налегает!

— Имущество продают за недоимки…

Н-да, наболело у мужиков.

— А ну ша! — прикрикнул на нытиков «кавказец». — Нашел — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи.

Мужики попритихли.

— Пьете много? — показал я улыбкой, что не серчаю.

— Ну как не выпить в светлый праздник? — ответил за всех «азиатец». — Но отпетых пропойц средь нас отродясь не бывало. Святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны — как не выпить? Но не больше.

— Фельдшеры есть? Помогают?

— Да на что они? Когда в армии служил, промеж нас так водилось: не дай тебе Бог в гошпиталь загреметь. Уморят! Виданное ль дело, лекарства глотать.

— А ну как болячка прихватит? Чем тебе аптека не угодила?

— Отлежусь! А не сподобит Господь, так то его воля. А лекарство… Толку с него, коли без наговора?

Мужики дружно закивали — не лечит, ежели без наговора. Наговор — всему голова.

— Ты же в армии, старик, отслужил. Отчего такое мракобесие? — не выдержав, вмешался цесаревич.

Отставной солдат потупился.

— Просвещение нужно, — пояснил я сыну. — Старое отмирает с большой неохотой. Здесь могли бы помочь земства, гласные к крестьянам ближе всех. Вы, как, мужики, в выборах участвуете?

«Кавказец» вдруг отмер.

— Баловство одно эти выборы! Только от работы нас отвлекают. Таскайся в волостное правление. А в сорока саженях кабак. Ясно, чем те выборы в земства заканчиваются. На тебе, ходи вверх ногами!