Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 5

Первое письмо предназначалось королеве Виктории — старейшей из правителей Европы, чья репутация и влияние были поистине огромны. Я знал, что мои слова должны быть деликатны и взвешены, а намёки ясными и тонкими.

Я осторожно окунул перо в чернила, чуть стряхнул лишние капли и медленно начал выводить строки, тщательно подбирая каждое слово:

«Дорогая сестра», — я собрался начертать традиционную формулу официального обращения монарха к монарху.

Нет, не так. Нужно нечто более интимное.

Задумался.

Перо скользило по бумаге.

'Дорогая кузина Виктория,

Обращаюсь к Вам в час, когда тяжёлое недомогание побуждает меня думать не только о себе, но и о судьбах всего континента. Знаю, что Вы, как и я, ощущаете тяжесть короны, и забота о судьбах миллионов людей для нас с Вами превыше всего.

Позвольте мне быть прямым. Наши две державы — самые великие в мире, и в наших руках находится возможность предотвратить грядущие бедствия. Европа, как мне кажется, стоит на опасном рубеже…'

Я с раздражением остановился. Все не то. Без толку! Эту старуху не пронять доводами разума, не пробить ее неискоренимой русофобии. Злопамятная. Уверен, она не забыла той пощечины, которую получил ее кабинет после событий на Кушке, когда царь проявил твердость, неожиданную для друзей и врагов. Не о мире она мечтает, а о реванше. На английских верфях уже начали закладывать для Японии первые броненосцы. Не пройдет и нескольких лет, как англичане займутся и армией самураев. И к моменту, когда Россия активизируется на Дальнем Востоке, все будет готово к тому, чтобы чужими руками нанести нам поражение.

Да и сколько той Виктории еще жить? И где гарантия, что она передаст мое предупреждение наследнику? Скорее я ее повеселю таким предупреждением, дам повод позубоскалить или подчеркну свою слабость, уязвимость страны. Островитяне склонны соглашаться с чужим мнением лишь тогда, когда им это выгодно, а в союзы вступают с тем, кем могут управлять. Сперва дождутся, когда Россия ослабеет, и лишь тогда с дежурной улыбкой скажут «Давайте дружить». С такими друзьями и врагов не надо.

Тогда Вильгельм? Этот может прислушаться. Он меня боится. Как-то раз, когда он был еще принцем, я гаркнул «Подай шинель!». И он послушно исполнил роль слуги. С тех пор, как доносит посол из Берлина, его иррациональный страх не исчез. Этим следовало воспользоваться. Приласкать. Предостеречь. Ободрить. По-отечески.

Я решительно взялся за перо.

'Ваше величество, дорогой кузен Вильгельм,

Пишу Вам эти строки с надеждой, что наши отношения, не всегда ровные, могут обрести должное взаимопонимание перед лицом новых угроз. Поверьте, Вильгельм, мой возраст и болезнь лишают меня необходимости выбирать слова ради дипломатического протокола. Сегодня я говорю прямо и от сердца.

Германия и Россия — великие империи, способные не только определять судьбы Европы, но и всего мира. И, как лидеры, мы несём ответственность перед нашими народами за сохранение мира и стабильности. Мы должны избежать катастрофической ошибки, которая уже сейчас зреет в тёмных уголках наших государств. Я имею в виду терроризм, анархизм, и те силы, которые заинтересованы в разжигании войн и конфликтов.

Я не сомневаюсь в Вашей силе и решительности, дорогой кузен. Но, прошу Вас, не давайте повода врагам воспользоваться Вашей энергией и амбициями, направив их против России и её союзников. Мы не враги, Вильгельм, мы естественные партнёры в поддержании порядка на континенте. Соседи, связанные тысячами хозяйственных, дружеских и даже семейных уз. Наше единство…'

Какое единство? Я же, то есть Александр, заключил секретный военный союз с французами против Германии. И что я собрался сейчас писать? Мир, дружба, жвачка? Еще решит, что предлагаю ему союз. И развяжу руки для нападения на прекрасную Францию. Нет, так не годится. Нужно мыслить трезво и бить в слабые места кайзера. Какие? Он мистик, уверенный, что он — избранник божий, орудие божественного провидения и исполнитель божественной воли. В этом его слабость.

Моя рука безжалостно смяла лист бумаги и отправила его в корзину. Взял новый. К черту политес, моя задача — достучаться до сердца кайзера, посеять в нем новый страх.

'Вилли!

На смертном одре мне открылось страшное. Если наши империи когда-либо столкнуться на поле боя, обеим грозит неминуемая гибель. Не поддавайся австрийцам, наступит момент, и они утянут нас в могилу. Помни мои слова, придет время, и тебе придется решать. Твой выбор предопределяет все. Ты избранный! И в твоих силах спасти Рейх, спасти Европу или ее погубить.

Александр'.

Как-то так. Не нужно отправлять это письмо прямо сейчас. Я вложил это короткое послание в конверт, запечатал и сделал надпись: «Передать германскому императору после церемонии моего погребения». Не знаю, приедет ли он на похороны или пришлет какого-нибудь принца. Как-нибудь передадут. И если даже это его не проймет, то не знаю, что еще придумать.

Я поднялся со стула, чувствуя, как сильно устал, подошёл к открытому окну и вдохнул свежий ночной воздух полной грудью. Над морем висела серебристая луна, и её отражение дрожало в тёмных волнах, словно напоминая, насколько зыбок и хрупок покой в этом мире.

На следующее утро я почувствовал в себе силы выйти подышать на улицу. Встречи со мной просили медики, а особой охоты слушать их причитания не было. Тем более, если они попытаются меня обнадеживать, я ведь все равно знаю, как и когда все закончится.

Потому решил встретиться с врачами в тенистой части Ливадийского парка, в открытой беседке, увитой плющом и виноградными лозами. Свежий воздух и тишина, прерываемая лишь криками чаек и шорохом листвы, должны благотворно повлиять на моё настроение, несмотря на, вероятнее всего, мрачную беседу.

Ожидая прибытия врачей, я неторопливо прохаживался по дорожкам парка. Ходьба давалась с трудом: ноги опухли и болели, но тело Александра III ещё сохраняло часть своей огромной силы. Это позволяло мне, хоть и с усилием, двигаться самостоятельно. На мне был надета простая и практичная, как любил царь, двубортная военная тужурка с погонами. Белая фуражка прикрывала от солнца, а тяжёлая трость в руке служила надежной опорой.

Оказалось, что с местом я угадал, но с дворцом вышла промашка. Обитал я не в Большом дворце, а в другом, внешне скорее напоминавшем ханскую резиденцию в Бахчисарае. Был он небольшой, уютный, изящно декорированный резными деревянными балконами — не дворец, а скорее большая вилла на двенадцать комнат. Я даже удивился, почему ничего подобного не видел, когда в своей прошлой (вернее уже позапрошлой) жизни объездил вроде как все крымские достопримечательности.

Не успел я спуститься с крыльца, как по бокам выросли, откуда ни возьмись, двое крепких казаков в нарядных черкесках. Молодые, с цепким взглядом. «Охрана, — догадался я. — Конвойцы».

Во время короткой прогулки мой взгляд то и дело обращался на могучее мамонтово дерево. Видимо, Александр любил и гордился им, отмечал его рост, видел в нем образ своей великой державы. Сейчас сравнение выглядело удручающим. На Россию скорее походил я — быстро угасающий гигант. С этим нужно что-то делать. Письма, которые я оставил, — это смешно, это не то удобрение, которое способно не дать засохнуть исполину. Время, мне нужно больше времени!

Вскоре в аллее показались гости: три человека в строгих сюртуках, с аккуратными медицинскими саквояжами. Двое русских — уже знакомый мне Попов и Григорий Антонович Захарьин в старомодных круглых очках и орденом на груди. А также один иностранный врач, пожилой немец с аккуратной седой бородкой — доктор Эрнст фон Лейден.

— Господа, добро пожаловать, — поздоровался я с ними, тяжело присаживаясь в широкое кресло в беседке и с трудом справляясь с появившейся одышкой. — Садитесь, будьте свободны в своих суждениях. Мне нужны честность и ясность.