Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 4

Возомнивший себя «серым кардиналом» Победоносцев растерянно кивнул.

— Желаю видеть отчет о состоянии дел. Сдается мне, вы не хотите просвещения народа. Министерство внутренних дел доносит об ужасающем состоянии открытых заведений, — я кивнул на стол с докладами и жестом остановил открывшего было рот Дурново, намеревающегося что-то сказать в защиту коллеги. — Два дня сроку, Константин Петрович, на подготовку доклада, и не дай вам Бог приукрасить хоть слово. Сразу пишите отставку с поста главы Синода.

Человек-филин растерянно теребил в руках очки. Дурново, желавший со всеми ладить, не знал, что ему делать. Витте удовлетворенно усмехнулся.

— Рано радуетесь, Сергей Юльевич. И до вас очередь дойдет. Вы что-то с займами размахнулись не туда. Мы с вами еще поговорим.

— И последнее, — продолжил я, делая вид, что вижу что-то за пределами их понимания, — нельзя править одной лишь силой. Позвольте земствам и крестьянам почувствовать справедливость и милость власти. Без этого нас ждут мятежи и революции, которые погубят Россию. Это всё, господа. Вы свободны. Работу начинайте немедленно.

Поклонившись на прощание, все вышли, оставив меня одного.

Я сидел в кресле, слушая, как где-то за спиной размеренно бьют часы и морщась от нахлынувшей боли. Запоздало вспомнил, что не прощался, провожая гостей, и не отвечал на их поклоны. Впрочем, мне было не вежливости. У меня оставался только один неполный месяц.

До вечера чувствовал себя неважно, пришлось прилечь, но потом снова чуть полегчало. И тогда в голову пришла свежая мысль.

Я позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на тумбочке возле кровати. Дверь почти сразу тихо открылась, в комнату заглянул молодой лакей в строгом ливрейном костюме.

— Ваше Величество изволили желать чего-то? — учтиво и в то же время с тревогой в голосе спросил он.

Я невольно отметил, как у юноши чуть дрожали руки и бледнели щеки. Видимо, работает недавно, боится не угодить. Да уж, не привык я пока к столь раболепному обращению, однако роль требовала своего.

— Чернила, бумагу и перья, — приказал я, тщательно подбирая слова и стараясь держать тон строгим и властным. — И конверты. Много конвертов. Пусть доставят сюда немедленно.

Лакей поклонился так низко, будто собирался упасть на пол, и выскользнул за дверь, стараясь не шуметь.

Я встал с кровати, подошёл к большому окну, за которым тянулся ухоженный парк Ливадийского дворца. Морской ветер мягко шевелил кроны кипарисов и сосен, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Как же это прекрасно. И даже несмотря на то, что я уже устал терпеть боль и надеюсь на очередное «воскрешение» в более здоровом теле, при виде такой красоты умирать очень не хотелось.

Спустя несколько минут в комнату внесли поднос, на котором аккуратно были разложены пачки бумаги, конверты, изящная бронзовая чернильница, промокательная бумага и набор ручек с металлическим пером — их украшала драгоценная гравировка, и они были куда толще, чем привычные мне.

Я сел за стол и взял самописку в руку, тут же ощутив неудобство и неловкость от этого старомодного предмета. В моём прежнем времени я бы, не задумываясь, схватил шариковую ручку и писал, а теперь вот сосредотачиваюсь на том, как это правильно сделать. Как не наставить клякс, да и вообще — чей почерк сейчас окажется на бумаге? Если мой старый, то спустя годы никто не поверит, что это подлинные записи императора Александра Третьего…

С опаской приноравливался к новой манере письма. Поначалу перо скребло бумагу, чернила капали, оставляя некрасивые кляксы, однако вскоре рука, видимо, помня навыки долгой практики, всё же выводила буквы уверенно и четко. Перестав напрягаться, я осознал, что включились рефлексы Александра. Испытал неожиданное облегчение — не всё оказалось так плохо, как я боялся поначалу. На бумагу стали ложиться ровные аккуратные строчки, без помарок. И что характерно, в старой орфографии!

Первое письмо предназначалось моему сыну — будущему Николаю Второму. На конверте я тщательно вывел: «Открыть в 1900 году». Стараясь не слишком сгущать краски, изложил ему свои предостережения, стараясь внушить мысль о том, что война с Японией неминуема и к ней нужно подготовиться заранее. Подчеркнул, что промышленность и флот должны быть в приоритете, особенно укрепление Владивостока и Порт-Артура. Особое внимание уделил необходимости строительства Транссибирской магистрали и усиления военного присутствия на Дальнем Востоке. В конце коротко, но строго посоветовал избавиться от придворных интриганов, называя конкретные фамилии.

Следующее письмо было адресовано великому князю Сергею Александровичу, брату и одному из влиятельнейших лиц империи. «Открыть в январе 1905-го года». Я заранее предупредил его об опасности, подстерегающей в виде бомбы революционера Каляева у ворот Московского Кремля. И дал указания о проведении глубокой внутренней реформы полиции и охраны важных лиц.

После некоторого раздумья решил написать и императрице Марии Федоровне. Это письмо я подписал с теплом и нежностью, не свойственными мне в новом теле, но вполне искренними в душе. «Открыть в 1914 году». Там я подробно расписал катастрофические последствия войны с Германией, настоятельно советуя всячески избегать втягивания России в конфликт, и отдельно упомянул о нежелательности доверия к таким фигурам, как Распутин и прочие придворные авантюристы.

На очереди было письмо к Николаю Николаевичу Младшему — «Открыть в 1917 году». Его я предупреждал о том, что если в стране все-таки произойдет революция, то последствия будут ужасны. И для всей страны, и для царской семьи в частности. Потому советовал не ждать, надеясь на лучшее, а немедленно вывезти царскую семью в безопасное место, заранее подготовленное и надежно защищенное.

Возможно, альтернативная история будет развиваться совершенно по иному пути. Например, уже после сегодняшнего моего собрания государственный курс изменится. Все наладится, революционной ситуации не возникнет, кризиса не будет. Может, даже итоги Первой мировой окажутся для России куда более позитивными, ведь не случится никаких революций, мы дождемся капитуляции Германии и получим свою часть заслуженной награды победителя. И тогда мои «предсказания» потомки сочтут бредом смертельно больного человека. Пусть так. Но в любом случае, я лучше предпочту лишний раз перестраховаться.

Сочиняя эти письма, я спешил, опасаясь, чтобы не свалил очередной приступ. Рука ныла от непривычного напряжения, а в голове мелькали мечты о нормальных шариковых ручках. Да уж, воистину начинаешь ценить простые радости и элементарные удобства лишь тогда, когда их потеряешь.

Закончив последнее письмо, я аккуратно сложил листы и спрятал их в конверты, тщательно запечатывая сургучом с моим царским перстнем-печаткой. Затем, собрав всю стопку писем, я вызвал камердинера Гемпеля, человека доброго и простого, очень переживающего за мое состояние. Строго приказал ему:

— Хранить эти письма в секретной канцелярии и передать адресатам строго в указанные на конвертах сроки. Выполнять безукоризненно, иначе ответишь головой.

Камердинер испуганно поклонился, бережно взял стопку и исчез за дверью со словами, что документы будут отданы в руки генерал-лейтенанту Черевину.

Что ж, значит такой порядок. Петр Александрович Черевин с момента моего воцарения занимался не только охраной, но и секретной частью, включая важнейшие документы. Любит выпить, но ясности головы не теряет, всегда под рукой — чужая память услужливо подсказывала мне детали, известные настоящему Александру.

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно, где солнце уже почти скрылось за горизонтом.

Я устал и чувствовал сильную боль в груди, но не собирался останавливаться. Раз уж начал писать, то буду продолжать. Пока рука не онемеет. Написаны «завещания» потомкам, но стоило бы уже сейчас, пока я жив, отправить и несколько важных дипломатических посланий.