Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 49
— Почему ты не взял меня с собой? Ты же знаешь, как я любил Достоевского. В декабре я даже принял его в Аничковом дворце. Он подарил мне «Братьев Карамазовых».
— Не решился, — прямо ответил я. — У России лишь один наследник.
Владимир возмущенно фыркнул.
Я повернулся к нему. С неудовольствием отметил его полноту.
— Ты бы, Кукса, вместо того, чтобы предаваться чревоугодию, занялся бы чем-то полезным. Разве не видишь, как сжимается кольцо террористов вокруг нашей семьи? Как слаба моя охрана?
— И что ты предлагаешь?
— Позже скажу. Ты будешь, Саша, наконец, бить?
Сын нанес удар — очень неловкий. Я тут же воспользовался открывшейся возможность и удвоил количество своих очков.
— Ты меня бьешь, как шведов под Полтавой, — расстроился Саша.
В итоге, он довольно быстро проиграл.
— В качестве утешения, сын, есть предложение. Давай с тобой вдвоем отправимся на ближайшей неделе на охоту. Только ты и я. Отец с сыном. Что скажешь?
Саша аккуратно поставил кий в элегантный станок для киев.
— На медведя? В Лисино?
Предложение нельзя было назвать неожиданным. Зимняя императорская охота на Топтыгина пользовалась почетом при дворе как гвоздь программы зимнего сезона.
Настоящий Александр был прирожденным охотником. И часто посещал Лисинскую казенную дачу в 70 верстах от Петербурга, чтобы поохотиться на самого опасного зверя русских лесов. Для него с юности косолапый был дичью № 1.
Но я-то сам никогда в ней не участвовал. И полагал, что это весьма опасное мероприятие. А что делать? Взялся за гуж, не говори, что не дюж.
— Можно и на медведя, сынок. Согласен?
— Конечно! Только чур я без ружья. С рогатиной.
Еще и с рогатиной! Ох, грехи мои тяжкие!
— Договорились, — пришлось соглашаться.
— А я? — обиделся, что его не зовут на охоту, Владимир. — Ты сказал о каком-то деле.
— Поговори с Победоносцевым. Может, он тебе что-то подскажет, как нам укрепить охрану.
Сын покорно кивнул. Ему и невдомек было, что сейчас я расставил силки на обер-прокурора Синода.
Глава 20
Вау-эффект от моего визита на похороны Достоевского вышел что надо. Уже сам факт появления государя при полном отсутствии любого чиновника крупного ранга, не считая Победоносцева — это народ оценил.
Что касается речи, то с ней все сложнее. Уж больно она напоминала пощечину так называемой широкой общественности. Непонятно, что от меня ждали — не то приглашения всем подряд заходить на чаек в Зимний, не то обещания конституции прямо у гроба Федора Михайловича… Который парламентаризм на дух не переносил и считал, что у России свой, особый путь. В принципе, так оно потом и вышло — путь был наособицу, совсем не европейский и, увы, вовсе не тот, о котором грезил автор «Записок из Мертвого дома».
Либеральные газеты наперегонки обсасывали отдельные фразы моей речи. Особенно упирали на слова об отживших формах общественного уклада. И на мое прямое обращение к интеллигенции.
Те, кто поумнее, сообразили, что в нем содержался намек на прямую ответственность образованного класса за происходящее в стране. А те, кто с головой не дружит… Ну, для таких даже специальное название придумали — «русский интеллигент». Эти несли разную околесицу, пряча ее за красивыми фразами. Их послушать, Россию спасет только привлечение широкой общественности к прямому управлению государством. Можно подумать, если страну нарядить в европейский фрак, она тут же, как один человек, попадет в рай земной, а реки в кисельных берегах потекут парным молоком.
Хоть один такой подобный умник брался за коровье вымя? Болтают о социализме, но держат домашнюю прислугу. Разглагольствуют вслух о Ницше и Фейербахе, о праве сильной личности, а мечтают о прибавке казенного жалования. Ругают власть, а случись беда, кричат: «полиция, на помощь!»
Нет, ребята, каши с вами не сваришь, и в разведку я с вами не пойду. Лучше приглашу к себе Александра Николаевича Энгельгардта и с ним потолкую, как мужицкой Руси карабкаться к светлому будущему. Его «Письма из деревни» куда ценнее, чем литературно беспомощные опусы Чернышевского.
Помимо всего прочего, моя речь смутила и правых. Победоносцев рвался со мной встретиться, но я уклонялся. Неужели консерваторы решили, что пришло их время?
Вот уж точно «консервы»! Знают ли, что от долгого хранения банки пучит, и выходит смертельное яство?
Тем не менее, я знал, чувствовал и верил, что слова мои не пропадут бессмысленно. Что они способны спасти немало жизней. Вырвать из наваждения или на худой конец посеять сомнения в правильности избранного революционерами пути. Нельзя позволить, чтобы восхищались людьми вроде Желябова или Халтурина. Чтобы жаждали пойти путем Перовской или Фигнер. Хватит нам одной Засулич. Скольких ее пример сподвиг на безумство? Товарищ Сталин как-то сказал: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов». И я с ним был полностью согласен. Александр II и его окружение выпустили джина из бутылки. Нужно затолкать его обратно во что бы то ни стало. Кто знает, быть может юный Саша Ульянов прочтет мою речь и задумается. И даст клятву посвятить себя любимой химии. И не станет покупать взрывчатку на деньги от продажи золотой гимназической медали. Не попадется в руки стражей порядка, не взойдет на эшафот. Как тогда сложится судьба его брата Володи?
Об этом я думал по дороге на вокзал, на котором меня поджидал императорский поезд.
«Бортов № 1» у царя было несколько. Один — на тележках под узкую европейскую колею. Другой — для путешествий по стране — был спроектирован, соответственно, под широкую колею, российскую. В нем было 15 вагонов разного класса и назначения, а императорский, темно-синий, выделялся невероятной двадцатипятиметровой длиной.
Поскольку ехать нынче предполагалось недалеко, мне подогнали иной состав, пригородный. Он включал восемь вагонов: «Красный салон», столовую, министерский, салон-вагон первого класса, кухню, два вагона второго класса для прислуги, багажный.
Зачастую на охоту отправлялись большой компанией, вместе с гостившими иностранными принцами да генералами. Но в этот раз мы ехали узким кругом, только я и сын.
Но даже в этом случае пришлось брать с собой временно исполняющего обязанности обер-егермейстера барон Герздорфа и кучу прислуги. Увы, такова монаршая доля. Нет у нас, царей, возможности отправиться на охоту по-простому, прихватив с собой ящик пива и ружья.
Я поднялся в салон-вагон, сразу оценив его богатую отделку — дорогую инкрустацию дверей, шелковые драпировки, хрустальные светильники и изящную мебель. Поздоровался с сыном и бароном.
Цесаревич кивнул на охранников, которые поднялись в вагон вместе со мной.
— Думал, мы в карты поиграем. Но не твоих же драбантов за стол звать, чтобы пульку расписать, — недовольно протянул сын. — Папа, великие князья ропщут. Считают, что ты слишком переусердствовал со своей охраной. «Никогда, — говорят, — русские цари не отгораживались от народа». Ладно Кох и казачий конвой, мы к ним привыкли. Но еще три личника-офицера…
Новички-охранники, прапорщик и два поручика из гвардейских полков, немного растерялись, не зная, куда приткнуться. В итоге засели в другом конце салон-вагона перекинуться в картишки.
— Чем еще недовольна родня? — весело спросил я сына, снимая башлык, круглую шапочку с зеленым верхом и короткую, до колен, шинель с генеральскими погонами.
Александр замялся. Так и не решился поднять тему насчет Кати.
Придется ему помочь. Приводным ремнем семейного конфликта выступали великие княгини, с ними я сладить не смогу. С тем же успехом можно было в советское время убеждать не злословить околоподъезных бабулек, этих непробиваемых хранительниц нравственности. Но Саша — мужик, ему хватит честного разговора.
— Садись, поговорим, — я кивнул на отдельный столик для карточной игры. — только подожди, пока я переоденусь.
Окликнул Герздорфа: